Призрачная электричка 3. Часть 2
Я судорожно давил на стики, пытаясь посадить дрон. Воздух в этом месте казался невидимым киселём — плотным, наэлектризованным. Аппарат швыряло из стороны в сторону «магнитными» судорогами пространства. Высота пятьдесят метров… тридцать… двадцать… Объектив «рыбьим глазом» цеплял остовы мертвых столбов. И вдруг экран смартфона, закрепленного на пульте, пошел рябью.— Стой! — Андрей мертвой хваткой вцепился в мой локоть. Его пальцы были ледяными, как арматура на морозе. — Верни камеру левее. К лесу!
Я крутанул дрон. Картинка дернулась, сфокусировалась… и из моих легких будто выкачали кислород. Там, на самой кромке серого, неподвижного леса, прямо за нашими спинами, стояли они. Сотни существ. Истощенные, белесые фигуры с неестественно длинными, ломаными шеями. В реальности, если обернуться, за спиной была лишь густая пустота, не пробиваемая светом фонаря. Но в цифровом глазу дрона лес кишел ими. Они не прятались. Они смотрели. И смотрели не на нас, а прямо в объектив, словно знали, что мы наблюдаем через посредника.
Ближайший к нам «верзила» медленно поднял руку — бесконечную конечность с лишними суставами, напоминающую лапу насекомого — и приставил палец к тому месту, где у человека должен быть рот. «Тссс». Жест был таким человеческим и одновременно таким чуждым, что по спине пробежал электрический разряд ужаса.
Но настоящий кошмар начался через секунду.
Дрон завис всего в пяти метрах от земли, прямо перед нашими лицами. Его пропеллеры надсадно выли в паре шагов от меня. Но на экране… на экране картинка жила своей жизнью. Там дрон уже неподвижно лежал на бетоне. И чьи-то серые, костлявые руки медленно поднимали его с земли, разворачивая камерой к моему лицу.
Я вскинул глаза — настоящий дрон всё еще висел в воздухе. Взглянул на экран — там я видел себя крупным планом. Но тот «я», цифровой, не дрожал от страха. Он улыбался. Улыбка была чудовищной, анатомически невозможной — углы рта медленно уползали к ушам, обнажая слишком много мелких, острых зубов. А за спиной этого улыбающегося урода стоял Боцман. Его огромная ручища медленно, почти нежно, смыкалась на моей шее.
— Димастый… — голос реального Андрея прозвучал как шелест сухой травы. — Почему на видео… я тебя душу?
В это мгновение дрон в воздухе вспыхнул. Никакого огня — просто сгусток черного пламени, который всосал в себя пластик и металл. Аппарат растворился, осыпавшись на бетон горстью пепельных хлопьев. Телефон в моих руках раскалился добела. Вскрикнув от боли, я выронил его.
Экран треснул паутиной, но перед тем, как окончательно погаснуть, он выплюнул уведомление. Сообщение от Темыча, прорвавшееся сквозь пелену миров, как предсмертный хрип: «Дима, не верь Боцману! Андрей Кондрашов погиб в лобовом пять лет назад. Я сам гроб закрывал, ты что, забыл?!»
Хрюканье из динамиков стоящей у платформы электрички сменилось торжествующим, многоголосым воем. Двери дрогнули, собираясь закрыться.
Я медленно, боясь дышать, повернул голову к Боцману. Он стоял в двух шагах, под желтушным светом умирающего фонаря. Его густая рыжая борода теперь казалась пуком сухой, ржавой проволоки. Его тень на бетоне жила своей жизнью: пока сам Андрей застыл в оцепенении, тень медленно, с наслаждением сжимала пальцы на горле моей тени.
— Димастый, чего ты? Прыгай! — крикнул он.
В его голосе больше не было человеческих интонаций. Это был скрежет ржавых шестеренок, трущихся друг о друга внутри пустой грудной клетки.
Створки дверей электрички начали сходиться. А из серой мглы леса к платформе уже неслись тени — многосуставчатые, дерганые, они двигались рывками, как персонажи в старой, испорченной кинопленке. Остаться на платформе — значит быть разорванным этими «длинношеими». Прыгнуть в вагон? Но кто, черт возьми, стоит рядом со мной и зовет меня внутрь? Я рванул вперед, в самую пасть захлопывающихся дверей. Влетел в тамбур, проехавшись коленями по ледяному, покрытому инеем рифленому металлу. Боцман запрыгнул следом — тяжело, с неестественным костяным стуком. Двери сомкнулись с гулким, окончательным «Бум!», отрезав нас от внешнего безумия.
Поезд дернулся, медленно набирая ход в никуда. Мы стояли в узком, прокуренном серой мглой тамбуре, захлебываясь рваным дыханием.
— Ты… ты умер, — прохрипел я, вжимаясь лопатками в холодную сталь двери. Спина чувствовала вибрацию состава, похожую на рокот огромного спящего зверя. — Темыч написал… пять лет назад. Лобовое на трассе. Андрей, тебя хоронили в закрытом гробу!
Андрей замер. Желтый свет потолочного плафона моргнул, и в этой вспышке я увидел, как его лицо обмякло. Черты поплыли, теряя жесткость, как старый воск под лампой. Казалось, осознание собственной смерти физически разрушало его оболочку.
— Пять лет? — прошептал он. Голос доносился будто из пустой цистерны, гулкий и лишенный влаги. — Нет, Димастый. Я сел сюда месяц назад. Мама ждет… в Рязани… к праздникам обещал…
Он поднял руку, чтобы привычным жестом поскрести рыжую бороду, и я едва не вскрикнул. Сквозь лопающуюся кожу на его костяшках проглядывал не розовый ошметок мяса, а голый белый пластик кости, подернутый инеем.
— Месяц… год… вечность… — он посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые, и в его глазах, подернутых пеленой, отразилось бесконечное отчаяние. — Я просто еду домой. Я просто хотел домой, Дима…
В этот момент мой телефон, выпавший на пол, вспыхнул ядовито-синим светом. Экран бешено пульсировал, выплевывая системные сообщения: «Попытка подключения… Bluetooth… Поиск устройства "DJI_Drone_X4"…»
— Черт! — выдохнул я. Блютуз. Я забыл его выключить. Смартфон настырно пытался достучаться до дрона, который превратился в кучу пепла на платформе.
В этом мире, где не было места живым токам, радиоволны прорезали пространство, как раскаленная игла. И это было приглашением.
Снаружи по обшивке вагона что-то ударило. Тяжело, сокрушительно, сминая металл. Затем сверху, по крыше, застучали десятки костлявых лап — дробный, суетливый звук, от которого зубы сводило судорогой.
— Они чувствуют сигнал! — вскрикнул Андрей, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний, человеческий страх. — Здесь нельзя шуметь в эфире! Это для них как маяк в пустом океане!
Вагон наполнился ультразвуковым писком. Из щелей в потолке пополз черный, маслянистый туман, пахнущий озоном и жженой шерстью. Те твари… они не остались на станции. Они преследовали нас, вцепившись в невидимую нить Bluetooth-сигнала.
Стекло в двери тамбура брызнуло крошкой. Из ледяной тьмы к нему прижалась плоская морда. У неё не было носа, только два черных провала и огромные, лишенные век белесые глаза. Существо вцепилось когтями в стальной лист и начало вскрывать вагон, словно консервную банку.
— Отдай! — рявкнул Андрей.
Он вырвал у меня телефон. Его пальцы обожгли мне запястье холодом жидкого азота, но я не почувствовал угрозы. В этом полураспавшемся существе всё еще жил тот самый Боцман, который когда-то прикрывал мне спину в учебке.
— Слушай меня, Димастый! — он схватил меня за плечи, и его лицо на миг стабилизировалось — снова живое, обветренное, с искрами в глазах. — Я их отвлеку. Я уже часть этого поезда, часть этого проклятого маршрута. А ты беги! Вперед, через три вагона будет «холодный» сектор. Там нет света, там мертвая зона. Выключай всё, что светится! Выключай всё, что дышит электроникой! Стань тенью!
— А как же ты? — мой голос сорвался на шепот.
— А я уже приехал… — Андрей грустно улыбнулся, и я увидел, как его ноги ниже колен начинают осыпаться серым пеплом, сливаясь с полом вагона. — Скажи маме… скажи, что я просто задержался в рейсе…
С этими словами он сжал телефон в кулаке и рванул дверь вглубь вагона, увлекая за собой тварей, которые уже начали просачиваться внутрь. Андрей бежал к дверям, которые уже выгибались под ударами костлявых лап. С диким, захлебывающимся криком он швырнул мой пылающий смартфон вглубь коридора, прямо в раскрытую пасть Кондуктора — бесформенного сгустка ветоши и зубов, соткавшегося из теней.
— ЖРИТЕ, ТВАРИ! — взревел Боцман.
Синий огонек Bluetooth-поиска метнулся во тьму, как приманка. Существа с крыши, из-за окон, из самих щелей в реальности, как безумные осы, бросились в вагон. Потолок лопался, обшивка сворачивалась в спирали. Началась свалка: мутанты и тени сплелись в один воющий, вибрирующий клубок вокруг мигающего гаджета.
— БЕГИ-И-И! — голос Андрея теперь доносился отовсюду: из хрипящих динамиков под потолком, из дребезжания стекол, из самого ветра, воющего в проломах.
Я рванул. Я бежал через вагоны, которые начали корчиться под моими ногами, словно живая плоть. Законы физики рассыпались: один тамбур я пролетел по потолку, теряя ориентацию, в другом — продирался по щиколотку в ледяной жиже, пахнущей формалином и старым железом.
Наконец, я влетел в абсолютно темный сектор. Здесь не было ламп. Не было окон. Только глухая, вакуумная тишина, от которой закладывало уши. Я забился под обшарпанное сиденье, сжавшись в комок, стараясь даже не дышать.
Вдруг я почувствовал жжение на запястье. Смарт-часы! Сердце едва не пробило ребра. Они светились во тьме, как сверхновая. «Пульс: 140», — бесстрастно сообщал экран, выдавая мое местоположение каждому хищнику в этом поезде. Дрожащими руками я сорвал ремешок и с остервенением начал бить часами о металлический пол, пока стекло не превратилось в мелкую крошку. Следом я выдрал батарейку из брелока ключей.
Я остался в абсолютной, первобытной темноте.
Где-то далеко, через три вагона, раздавались крики. Но это был не Андрей. Это был смех. Тысячи голосов, перебивая друг друга, смаковали любимую фразу Боцмана:
— Дружище, иди сюда — гостем будешь! Иди к нам… гостем будешь…
Я замер, превратившись в камень. И тут, в этой мертвой тишине, раздался короткий, кристально чистый звук.
Пип.
Звук входящего сообщения. Мой основной телефон был у Андрея, но… рабочий. Старый «Редми» во внутреннем кармане куртки. Я забыл про него.
Экран в кармане вспыхнул, прорезая тьму вагона ярким, предательским прямоугольником света. Сообщение было от Темыча. Из того мира.
«Дима, ты где? Мы у Ледового дворца, видим твою электричку. Почему она ярко-зеленая? И почему… почему ты стоишь в окне последнего вагона и машешь нам рукой? Телефон недоступен, алло!»
Холод прошил мой позвоночник. Я медленно поднял глаза на проход. У двери моего «темного» вагона кто-то стоял.
— Нашел-л-л… — проскрежетал голос, лишенный связок. — Блю-ту-у-уз…
Это был не Андрей. И не Кондуктор. Это было нечто, принявшее облик Темыча. Его лицо было плоским и матовым, как ЖК-монитор, а вместо глаз в глазницах пульсировали две синие иконки беспроводного подключения. Поезд, подпитываясь моими страхами, выблевывал самые уродливые образы из моей памяти.
Я выхватил телефон и с размаху обрушил его на угол сиденья. Экран брызнул осколками, последняя искра электроники погасла, и вместе с ней исчезла эта невыносимая, зудящая вибрация в воздухе.
В этот миг я понял всё. Bluetooth, Wi-Fi, радиоволны — для этого места они были не просто сигналом. Это был яд. Раскаленная игла, прошивающая тонкую ткань местной реальности. Электричка «болела» от моих гаджетов, она мучилась от цифрового шума живого мира. А твари… твари были её иммунной системой. Лейкоцитами кошмара, пришедшими вырезать очаг инфекции.
Теперь я был чист. У меня не осталось ничего, что связывало бы меня с миром живых. Я был тишиной. Я был пустотой.
Но во тьме вагона я всё еще слышал, как что-то многоногое, лишенное зрения, но наделенное идеальным слухом, медленно скребет когтями по бетону, приближаясь к моему укрытию.
Теперь, когда я стал «радиомолчащим», охота прекратилась. Скрежет когтей по крыше удалился, растворившись в монотонном, гипнотическом стуке колес. В этом ритме было что-то древнее и неумолимое, как биение сердца каменного великана. Пульс самого поезда.
Я сидел в темноте, кажется, целую вечность. Время здесь не текло — оно застаивалось, как гнилая вода в колодце. Постепенно глаза привыкли к слабому люминесцентному свечению, исходящему от стен, будто краска на них была замешана на фосфоре и мертвых светляках. Нужно было двигаться. Остаться здесь, под этим сиденьем, означало стать частью интерьера. Врасти в обшивку, превратиться в еще один призрак, как это случилось с Андреем. Я прошел еще три вагона. Пространство здесь начало окончательно терять человеческий облик. Один вагон был заполнен плотным, осязаемым туманом, который пах старым отцовским одеколоном «Шипр» и пыльными театральными кулисами. Другой — абсолютно пустая стальная коробка без окон и сидений, где мои шаги отдавались гулким, бесконечным эхом, словно я шел внутри гигантского пустого черепа.
В четвертом вагоне я увидел её.
Девушка сжалась в комок на жестком диване в самом углу. Светлая куртка была перепачкана чем-то темным, напоминающим мазут, кроссовки стерты почти до дыр. Она не спала — она находилась в состоянии оцепенения, пограничном между обмороком и крайним истощением.
— Эй… — тихо позвал я, стараясь не спугнуть остатки её рассудка.
Реакция была молниеносной. Девушка подскочила, и её нога в тяжелом кроссовке пронеслась в паре сантиметров от моего виска. Воздух свистнул. Я едва успел отпрянуть, повалившись на соседнее сиденье, больно ударившись плечом.
— Воу-воу! Свои! Живой я! — закричал я, закрываясь руками.
Она замерла в боевой стойке. Её трясло, грудь ходила ходуном под грязной курткой. Глаза — огромные, дикие, с лопнувшими капиллярами — медленно фокусировались на моем лице.
— Живой? — голос был надтреснутый, как сухая кора. — Ты… у тебя зрачки круглые? Покажи!
Я подался вперед, подставляя лицо под тусклый свет потолка.
— Круглее не бывает. Дима я. Шереметьев.
Она медленно опустила ногу и буквально рухнула обратно на сиденье. Силы оставили её мгновенно.
— Катя, — выдохнула она, закрывая лицо ладонями. — Прости. Тут… тут до тебя заходил один. Высокий такой, белый. Без локтей. Пытался меня «прокомпостировать»… вместе с пальцами.
Мы просидели молча минут десять. Катя рассказала свою историю, и от её простоты веяло могильным холодом. Никаких оккультных ритуалов, никаких проклятий. Она просто возвращалась с работы, торопилась на свидание, влетела в первую попавшуюся электричку, не взглянув на табло. Двери хлопнули — и мир за окном сменился бесконечной серой полосой мертвого леса.
— За что нам это, Дима? — спросила она, не отрывая взгляда от окна, где под мертвой, неподвижной луной проносились искривленные, похожие на кости деревья. — Мы же ничего не сделали. Просто ошиблись платформой.
— Ошибка в маршруте, — горько повторил я. — В этой реальности нет морали, Кать. Мы просто «битые пиксели». Системная ошибка. Нас списали в этот отстойник, потому что мы выпали из общего ритма.
Мы решили идти дальше. Вдвоем тишина вагона не так сильно давила на виски, хотя я постоянно ловил себя на том, что прикрываю тыл, ожидая удара из пустоты. Катя шла впереди, её движения были резкими, собранными — она явно не собиралась сдаваться без боя.
Мои мысли постоянно возвращались к Боцману. Он спас меня. Пожертвовал своим призрачным, мучительным существованием ради того, чтобы я сделал еще несколько шагов по этому аду. Был ли он всё еще там, в тех вагонах, которые теперь превратились в кишащую массу плоти и помех? Или его сознание окончательно распылилось, став частью этой бесконечной железной кишки?
Я остановился в тамбуре очередного вагона. Пыль на динамике под потолком лежала слоем в палец. Я поднял голову к этой черной сетке, за которой скрывалась безмолвная мембрана.
— Поговори со мной, Андрей… — прошептал я, сам не зная, на что надеюсь. — Скажи, что мы идем в правильную сторону.
Динамик отозвался не голосом. Он отозвался долгим, мучительным вздохом, в котором слышался скрежет ржавчины и эхо далекого, забытого смеха.
Катя обернулась ко мне, и в её глазах, отражавших серый мрак вагона, блеснуло подозрение.
— С кем ты разговариваешь? Дима, здесь никого нет!
— С другом, — ответил я, чувствуя, как по затылку ползет холод. — Он здесь. Он… в самих стенах.
Я зажмурился. Электричка в этот момент влетела в тоннель, и звук колес стал объемным, тяжелым, словно состав дробил кости под путями. В этом гуле, сквозь белый шум неработающих динамиков, просочился шепот. Он не звучал из колонок — он вибрировал в моих костях, в пломбах зубов, в самой крови.
— Дружище… — голос Андрея рвался, как старая, зажеванная пленка. — Уходите… не смей… не смей тормозить…
— Андрей! — крикнул я в пустоту потолка. — Где выход? Где чертов рубильник?!
— Связь… — голос Боцмана дрожал. — Поезд… он переваривает память. Каждая станция — это то, что вы выбросили. То, что забыли… Дима, ищи место, которого не должно быть… ищи то, чего ты не помнишь…
— Что он несет? — Катя вцепилась в мой рукав так сильно, что когти впились в кожу. — Дима, динамики молчат! В них только статика!
Она не слышала. Боцман был настроен на мою «частоту» — нас сшивала общая память об учебке, о соленом ветре и той жизни, которую он потерял в лобовом столкновении пять лет назад.
— Дима… — голос Андрея стал четче, но в нем прорезалась такая глубокая, бесконечная печаль, что у меня перехватило горло. — Вам надо выйти там, где ты никогда не был…
Электричка начала замедляться. Скрип тормозов походил на вопль тысячи пытаемых скрипок. Мы прильнули к мутному стеклу, покрытому изнутри липким, маслянистым налетом. Впереди, в серой мгле, вспыхнули огни. Но это не был привычный мертвенно-желтый свет фонарей. Это было ядовитое, разноцветное мигание.
— Это же… — Катя ахнула, отшатываясь.
Платформа была забита людьми. Сотни, тысячи фигур стояли неподвижно, плечом к плечу. Их головы были синхронно задраны вверх, а лица подсвечивались снизу. У каждого в руках был мобильный телефон. Тысячи синих экранов горели в сумраке, создавая жуткое, неоновое сияние, похожее на свечение гнилой рыбы.
Над платформой вспыхнула вывеска, буквы которой дрожали от напряжения: «СТАНЦИЯ: ПРОПУЩЕННЫЕ ВЫЗОВЫ».
И тут я увидел его. Посреди толпы, на самом краю платформы, стоял Темыч. В руках он сжимал пульт от дрона, пальцы мертво лежали на стиках. Он смотрел прямо на наш вагон. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но вместо глаз зияли два провала абсолютной черной пустоты.
— Не выходи, — я схватил Катю за плечо. — Это ловушка. Это не они.
Двери с шипением разошлись. Из толпы на платформе, как по команде, вырвался единый, многоголосый выдох. В нем не было воздуха, только статика и помехи:
— Дружище-е-е… иди сюда… гостем будешь…
— Дима, смотри! Это же мама! — Катя вдруг улыбнулась. Это была страшная улыбка: углы её рта поползли вверх, обнажая десны, а глаза остекленели, превратившись в два мутных зеркала. Она уже занесла ногу над порогом, рвясь к этой толпе фальшивых людей с синими лицами.
— Нет, Катя! Назад! — я рванул её на себя, сбивая с ног.
В ней проснулась дикая, судорожная сила. Она выла, впиваясь мне в лицо ногтями, пытаясь вырваться в этот неоновый ад. Я прижал её к стене тамбура, закрывая своим телом проем открытых дверей.
За моей спиной я чувствовал их. Холодное, озоновое дыхание платформы. Тысячи мобильников синхронно издали звук уведомления. Дзынь. Дзынь. Дзынь.
«Гостем будешь… Гостем будешь…» — шелестело у меня за затылком.
Я зажмурился, вжавшись в Катю, ожидая, что сейчас сотни костлявых рук вопьются в мою куртку и утащат в этот цифровой могильник. Катя билась в моих руках, выкрикивая имя матери, и каждый её удар в мою грудь отдавался эхом в пустоте вагона. Эти десять секунд длились вечность.
А потом раздался знакомый, оглушительный скрежет ржавых шестеренок.
—НАЗАД! — взревел голос Боцмана, и в этот миг пол под нами содрогнулся так, будто поезд решил сойти с рельсов.
С металлическим, лязгающим скрежетом створки сошлись, едва не зажав меня между ними. Электричка вздрогнула и рванула вперед с такой силой, что нас отбросило к противоположной двери.
Морок спал с Кати мгновенно. Она обмякла в моих руках, как тряпичная кукла, и сползла на пол, закрыв лицо ладонями. Её плечи мелко дрожали.
— Дима… я… я видела там свет. Обычный солнечный свет, как дома на кухне, — всхлипнула она. — Там была мама, она пекла блины…
— Это не дом, Катя, — отрезал я, пытаясь унять дрожь в собственных коленях. — Это приманка. Ты видела их глаза? Там нет дна. Если бы ты вышла, ты бы стала одной из них — вечным «пропущенным вызовом».
Мы вернулись в вагон и сели прямо на грязный пол в проходе. Бежать дальше не было смысла. Боцман был прав: поезд бесконечен, пока ты пытаешься от него убежать. Он — как беличье колесо, подпитываемое нашим страхом. Мы решили дождаться Кондуктора. Раз он «санитар» и «контролер» этого места, значит, в его действиях есть хоть какая-то извращенная логика.
Мы услышали его за два вагона. Тяжелое, влажное хлюпанье, будто кто-то тащил по полу мешок с сырым мясом, и скрежет когтей по дешевому пластику сидений. Вжжжиу-хлоп. Двери открылись. Монстр ввалился в наш вагон. С близкого расстояния он выглядел еще более тошнотворно: серая, как прокисшее тесто, кожа, местами прикрытая обрывками старой железнодорожной формы, и огромная сумка на боку. Она была сшита из разных лоскутов кожи с татуировками… и я старался не думать о том, чьи это были татуировки на одном из фрагментов.
Он не бросился на нас. Он шел в темпе асфальтового катка, методично «ощупывая» каждое пустое сиденье, своими лишенными костей пальцами.
— Тише, — прошептал я Кате, — слушай.
Монстр хрипел. Из его горла, забитого черной слизью, вырывались звуки, которые я поначалу принял за предсмертное хрипение. Но теперь, когда я перестал орать от ужаса и прислушался…
— Вассшш… биле-е-ет… — просипело существо, поворачивая к нам мешанину из шрамов, которую он называл лицом. — Би-ле-е-е-тик… пред-ъяв-ля-ем…
Мы с Катей переглянулись. Билет? В этом проклятом месте, где не работают законы физики и здравого смысла, эта тварь требовала проездной документ?
— У меня нет билета, — прошептала Катя, вжимаясь в меня. — Я просто запрыгнула на ходу…
— У меня тоже, — выдохнул я.
Кондуктор был уже в трех рядах от нас. Его гигантская лапа опустилась на спинку сиденья, сминая его в гармошку, как бумажный стаканчик. Его единственный мутный желтый глаз, размером с блюдце, уставился на нас с нечеловеческим любопытством.
— Би-ле-е-тик… — повторил он, нависая серой скалой. От него пахло озоном, старой бумагой и подвальной сыростью.
— Нам нужен билет! — осенило меня. — Андрей говорил, что его «выкинули» обратно, когда он пытался расцепить вагоны. Здесь нельзя ехать «зайцем». Это не просто поезд, это транзитная система. Если у тебя нет билета — ты не пассажир, ты… балласт. Или корм.
Мы вскочили и рванули в тамбур, подальше от тяжелой поступи контролера. В этот момент электричка начала сбавлять ход. Тормоза визжали, как раненые звери. За окном мелькнул перрон. «Станция, которую ты не помнишь» — пронеслось в голове.
— Смотри! — я указал Кате на окно. — Станция. И вроде пустая. Никаких тварей с телефонами.
Мы выскочили из вагона на холодный воздух. Станция выглядела удручающе: щербатый бетон, обрывки объявлений на столбах, которые колыхались от несуществующего ветра, и гнетущая, ватная тишина. Я поднял глаза на перекошенную, обшарпанную табличку: «БЕЗ ВОСПОМИНАНИЙ». Я огляделся и невольно хмыкнул, чувствуя странный укол дежавю.
— Знаешь, Кать… А станция-то — вылитые мои родные Люберцы в три часа ночи. Тот же запах сырости, те же кривые столбы. Только мусора меньше и за углом никто закурить не спрашивает.
Катя нервно засмеялась, прижимаясь к моему плечу. В этом пустом, зеркальном отражении реальности её смех прозвучал кощунственно громко.
— Если это Люберцы, то где здесь касса? В таких местах кассы всегда закрыты на перерыв вечностью.
Мы огляделись. В конце платформы, в густом сером тумане, виднелось небольшое кирпичное строение с единственным горящим окошком. Оно светилось тусклым, розоватым светом, похожим на свет лампы в рентген-кабинете.
— Нам туда, — сказал я.
— Дима… — Катя остановилась, глядя на кассу. — А чем здесь платят за билеты? Если у нас нет денег этого мира?
Я посмотрел на название станции. «Без воспоминаний».
— Боюсь, Кать, что здесь валюта гораздо дороже, чем рубли.
Касса встретила нас мертвым, неподвижным воздухом. Одинокая будка из потемневшего, крошащегося кирпича стояла особняком, словно прыщ на теле платформы. Единственное окошко было закрыто толстым, грязно-желтым стеклом, засиженным чем-то, что когда-то было мухами, но теперь напоминало лишь сухие оболочки из пустоты.
— Деньги! — вспомнил я, лихорадочно хлопая себя по карманам. — Андрей говорил про сумку!
Я метнулся обратно в вагон, к той самой брошенной сумке, из которой мы недавно ели. На самом дне, под слоем черствых крошек, лежал помятый бумажный конверт. Я вскрыл его зубами. Внутри были купюры, но от их вида по затылку пробежали ледяные мурашки.
Это не были рубли. Это были куски пожелтевшей, ломкой бумаги, на которых кто-то с пугающим, маниакальным усердием рисовал «деньги» цветными карандашами. Лица президентов на них были искажены гримасами боли, их рты раскрыты в безмолвном крике, а вместо глаз — хаотичные угольно-черные воронки. Цифры номинала превращались в ломаные спирали. Словно их рисовал ребенок, запертый в комнате с призраками. От одного взгляда на них реальность начинала плыть перед глазами.
— Жесть какая… — прошептала Катя, отводя взгляд.
— Других нет. Идем!
Мы подбежали к кассе. Я постучал по желтому стеклу. Тишина. Но за стеклом, в непроглядной, густой темноте, началось движение. Медленное, вязкое шевеление чего-то огромного и многослойного, как ворох старого тряпья, обретшего волю.
— Кать, не смотри туда, — выдохнул я, заставляя себя смотреть на свои ботинки. — За этим стеклом воображение нарисует такое, что разум просто выгорит. Пусть кассирша останется тайной. Настоящую её видеть точно не стоит.
Я просунул «деньги» в узкий, покрытый ржавчиной лоток. Мгновенно оттуда высунулась бледная, неестественно длинная лапа. Пальцы с лишними суставами загребли бумажки внутрь. Раздался сухой, мерзкий хруст — будто кто-то начал жадно жевать бумагу, давясь и причмокивая. Через секунду на лоток выпали два прямоугольных кусочка картона, пахнущих хлоркой и пылью.
В этот момент динамики на платформе, доселе молчавшие, вдруг пробурчали что-то невнятное и клокочущее. Электричка, стоявшая всё это время, словно затаив дыхание, дернулась. Она ждала нас. Она ждала билеты.
Мы рванули в тамбур. Едва двери сомкнулись, отрезая нас от безмолвных Люберец-из-кошмара, перед нами вырос Кондуктор. Он не нападал. Он просто стоял в проходе, загораживая путь своей монументальной тушей, и выставил вперед сумку-утробу. В его когтистой лапе была зажата тяжелая металлическая машинка с мутной линзой.
— Би-ле-е-е-тики… — пророкотал он, и от этого звука завибрировали стекла в вагоне.
Я первым протянул свой картон. Кондуктор приложил его к машинке и с лязгом нажал на рычаг. Внутри аппарата что-то заскрежетало, как шестеренки в старых часах, линза на секунду вспыхнула ядовито-красным, но вдруг… радостно, почти мелодично пискнула. Вагон наполнился чистым, изумрудно-зеленым светом.
— Счас-с-стливый… — пробасил Кондуктор, возвращая мне пробитый картон. Я глянул на цифры: 666666. Ну конечно. В мире, где всё вывернуто наизнанку, это и есть джекпот.
Он повернулся к Кате. Она, бледная как смерть, протянула свой билет. Кондуктор приложил его к прибору. Тишина. А затем машинка завыла. Это был звук, от которого лопались капилляры в глазах — смесь волчьего воя и визга тормозов. Линза замигала зловещим, пульсирующим багровым цветом, который становился всё темнее, пока не превратился в цвет запекшейся крови. Аппарат буквально затрясся в руках монстра, издавая звук скрежещущих зубов.
— Не-е-ед… — Кондуктор начал медленно нависать над девушкой, увеличиваясь в размерах. — Фаль-ш-ш-шь… Билет недей-с-ствителен…
Кондуктор начал нависать над ней. Билет Кати был пуст, потому что она почти сдалась «приманкам» на прошлой станции — в ней не осталось достаточно «себя», чтобы оплатить проезд.
— Как недействителен?! Мы только что его взяли! — я закричал, пытаясь заслонить Катю собой. Но Кондуктор уже заносил свою тяжелую, серую лапу для «высадки» — той самой, после которой не возвращаются. Его челюсть, лишенная губ, приоткрылась, обнажая ряды острых, иглоподобных зубов.
И тут из динамика под потолком, перекрывая вой машинки, раздался бодрый, чистый голос Боцмана:
— Слышь, Начальник! За даму я плачу!
Из вентиляционной решетки, с тихим звоном, вылетела маленькая блестящая точка и упала прямо в разверстую сумку Кондуктора. Я узнал её мгновенно.
Это был мой армейский жетон. Мой «смертник» с личным номером. Андрей сорвал его с моей шеи, когда мы обнимались в тамбуре… тогда я подумал, что это просто дружеский жест, но он уже тогда знал, что мне понадобится разменная монета. Он отдал часть моей истории, моей личности, чтобы купить Кате право на проезд.
Кондуктор замер. Он медленно опустил лапу в сумку, выудил жетон и поднес его к своему желтому глазу. Машинка в его руках вдруг затихла и коротко, виновато пискнула зеленым.
— Оп-ла-че-но… — просипел монстр и, развернувшись на пятках, растворился в тени следующего вагона.
Мы с Катей рухнули на сиденье. Силы оставили нас окончательно. — Дима… — прошептала она, глядя на то место, где исчез Кондуктор. — Твой друг… он только что отдал твой номер. Твоё имя в этом мире. Я ничего не ответил…
— Следующая станция… — голос из динамиков больше не хрипел. Он гремел, как обвал в горах, резонируя в самой черепной коробке. — «КОНЕЧНАЯ». Просьба освободить вагоны.
Поезд ударил по тормозам так резко, что мир вокруг нас перекосился. Нас швырнуло на пол, потащило по грязному линолеуму. За окнами вместо серого леса начали вспыхивать ослепительные белые всполохи, будто электричка продиралась сквозь облако фотовспышек. Это не был свет солнца. Это был свет пустоты, выжигающий сетчатку.
— Дима! — голос Андрея зазвучал прямо у меня в голове, вибрируя в зубах. — Когда двери откроются — не смотри назад! Беги на этот белый шум! И… Димастый… спасибо, что не забыл Боцмана.
Казалось бы, слушай друга и беги. Но я смотрел на свой билет в кулаке. Шесть шестерок. «Счастливый билет» в месте, где счастье — это окончательное забвение.
— Врешь, — прорычал я, поднимаясь на ноги. — В этом месте «счастье» — это когда тебя переварили и не осталось даже боли. Этот поезд не идет домой, Катя. Он просто идет. Вечно.
Я посмотрел вдоль бесконечной перспективы вагонов. Двери между ними теперь хлопали в унисон, как клапаны гигантского стального сердца. Если здесь нет начала и нет конца, значит, нет и машиниста. Поезд и есть зверь. А мы — либо его микрофлора, либо его обед.
— Мы не будем ждать «Конечной», — сказал я, чувствуя, как страх сменяется холодной, колючей яростью. — Мы устроим этому гаду несварение.
Поезд, словно прочитав мои мысли, недовольно взвыл всеми своими соединениями. Лампы под потолком начали лопаться одна за другой, осыпая нас стеклянным дождем.
— Дима, что ты делаешь?! — Катя в ужасе прижала к груди свой билет, спасенный жетоном Андрея.
— Он боится Bluetooth, Катя. Он боится наших сигналов, потому что они для него — как радиация. А теперь представь, что будет, если мы введем эту «инфекцию» прямо в его спинной мозг. В сцепку.
Я схватил её за руку и потащил к тамбуру. Кондуктор, почувствовав угрозу, начал разворачиваться в конце вагона. Он больше не был медлительным толстяком. Его тело неестественно вытянулось, руки размножились, превращая его в многорукого, дерганого паука в обрывках формы. Он несся на нас, перемахивая через сиденья с хрустом ломающегося пластика.
— Андрей! — крикнул я в потолок, в самую гущу статических помех. — Боцман! Если мы это сделаем, поезда не станет! Ты понимаешь? Ты исчезнешь вместе с ним!
Динамик над дверью захлебнулся ядовитым скрежетом, а потом сквозь гул прорвался голос Андрея — спокойный и чистый, каким он был в ту ночь перед дембелем:
— Димастый… я и так уже просто эхо. Устал я кататься по этому кольцу. Рязанские не сдаются, помнишь? Жми на всю железку. Я помогу… подтолкну его «мозги» изнутри.
Мы влетели в пространство между вагонами. Тамбур выл, скрежетал металлом, под ногами разверзалась бездна, где мелькали искры и чернота. Я вытащил всё, что осталось: разбитый «Редми» и крошево смарт-часов. Литиевые аккумуляторы были помяты, от них уже шел едкий, сладковатый запах.
— Катя, суй сюда эти деньги! — я указал на сцепку, где вагоны. — Всю эту шизофреническую бумагу, быстро!
Мы начали заталкивать нарисованные банкноты с искаженными лицами в сочленения поезда.
— Андрей, а как ты тут оказался?! — крикнул я, пока впихивал остатки телефона в кучу бумаг. — Мы же тебя хоронили! Всей ротой пять лет назад!
Голос Боцмана отозвался с горькой усмешкой:
— А я, Димастый, как в караул заступил, так сменить меня некому. Этот поезд… он как пылесос. Собирает всё, что потерялось, что не доехало, что сбилось с пути. Я когда «ушел», думал — всё, дембель. А проснулся здесь, в тамбуре. Поезд думал, я буду новым Кондуктором. Буду билетики проверять да души жрать. А я не смог. Я тельняшку под формой сохранил… Она греет, Дима. До сих пор греет.
— Но мы-то живы! — выкрикнула Катя, прижимаясь к переборке, теперь она тоже стала слышать голос Андрея.
— А живым здесь опаснее всего, — голос Андрея стал суровым. — Вы сюда провалились, потому что на миг перестали цепляться за реальность.
Засмотрелись в темноту за окном… А темнота засмотрелась в вас. Для поезда вы — чистая энергия. Свежее топливо. Если не выпрыгнете сейчас — станете такими же тенями в окнах. Будете вечно ехать в Рязань, которой не существует.
Сцепка между вагонами начала раскаляться добела, но аккумулятор все еще не хотел вспыхивать. Поэтому я метнулся в тамбур, снял огнетушитель со стены, и вернувшись к сцепке, со всей силы ударил по остаткам телефона огнетушителем. Наконец-то литиевый аккумулятор в недрах металла сдался — раздался резкий хлопок, и столб синих электрических разрядов ударил в потолок. Поезд издал звук, который невозможно описать. Это был крик живого существа, которому в мозг вогнали раскаленный лом. Кондуктор-паук был уже в нескольких метрах от нас, его многопалые лапы тянулись к моей шее, но вагон под ним начал рассыпаться на пиксели.
— ДАВАЙ!!! — голос Боцмана прогремел сразу из всех динамиков, перекрывая хаос. — РВИ ЕГО, ДИМАСТЫЙ!
Я почувствовал, как реальность вокруг начала осыпаться сухой штукатуркой. Пол под ногами на мгновение стал прозрачным, и у меня перехватило дыхание: под нами не было ни путей, ни земли. Поезд летел сквозь серую бесконечную пустоту, цепляясь колесами за обрывки наших же страхов, за лоскуты забытых воспоминаний.
— Замыкай! — крикнул я Кате, хотя собственного голоса уже не слышал.
Катя бросила мой «счастливый» билет прямо в ядро белого пламени, пожиравшего телефон. Вспышка была такой силы, что мир на мгновение превратился в негатив: черное небо, белые тени. Современная электроника, вступив в реакцию с мертвой магией билета и прощальной энергией Боцмана, создала системный сбой, который невозможно было исправить. Поезд начал сталкиваться сам с собой. Поскольку он был бесконечным, вагоны впереди, описав невозможную петлю в пространстве, начали на полной скорости входить в вагоны сзади. Грохот стоял такой, будто рушилась сама структура мироздания.
— Держись за меня! — я обхватил Катю, прижимая её голову к своей груди.
Вагон вокруг нас рвался на куски, как старая газета. Кондуктор-паук, который влетев в тамбур, едва успевший схватить нас, рассыпался облаком штрафных квитанций. Желтое стекло кассы пролетело мимо, превращаясь в мелкий песок.
Последнее, что донеслось до меня из рушащегося ада — бодрый, залихватский свист Боцмана и его хриплый смех:
— С прибытием на конечную, салаги… Легкого пара!
Я открыл глаза от того, что кто-то бесцеремонно и сильно тряс меня за плечо.
— Молодой человек! Ну вы даете! Храпите на весь вагон, людей пугаете!
Я подскочил, едва не ударив человека головой. Надо мной стояла обычная женщина-контролер в синей форме. В руках у нее был новенький пластиковый валидатор, который мирно и буднично попискивал.
— Ваш билетик? — она устало улыбнулась.
Я ошалело огляделся. Обычная подмосковная электричка. За окном — грязноватые, но такие родные многоэтажки Люберец, залитые ярким, настоящим утренним солнцем. В вагоне пахло не озоном и смертью, а пыльной обивкой сидений и чьими-то пирожками.
Напротив меня, вцепившись в поручни, сидела Катя. Лицо её было бледным, куртка — в пятнах пыли, а в волосах запутался обрывок медной проволоки. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых еще дрожали отсветы фиолетового пламени. Она помнила всё.
— Вот… — я дрожащими пальцами вытащил из кармана билет. Тот самый, который купил вчера вечером в кассе-автомате, прежде чем прыгнуть в «не тот» поезд.
Контролерша взяла картонку и приложила к своей машинке. Лампочка на приборе мигнула коротким, спокойным зеленым светом. — Счастливый у вас номер, — заметила женщина, возвращая билет. — Три шестерки в начале, три в конце. Редко такое выпадает. Аккуратнее с ним, вдруг и правда желание исполнит.
Она пошла дальше по проходу, размеренно выстукивая каблуками.
Я посмотрел на Катю. Она медленно протянула руку и вытащила из моих пальцев билет. Мы оба смотрели на эти цифры: 666-666.
Электричка плавно замедлила ход, и диктор объявил обычным, человеческим голосом: — Станция Люберцы. Выход на правую сторону.
Я посмотрел в окно. На платформе стояли люди. Они не задирали головы вверх, они просто смотрели в экраны телефонов, спеша на работу. Я медленно перевел взгляд на Катю. Её пальцы, всё еще испачканные в копоти, сжимали мой армейский жетон. Металлическая пластинка была закопченной, поцарапанной и — я готов был поклясться — всё еще хранила тепло того невозможного, фиолетового пожара. Каким-то чудом он не канул в сумку Кондуктора, а вернулся к нам.
Я прильнул лбом к холодному стеклу, пытаясь унять крупную дрожь в руках. Катя сидела рядом, сжавшись в комок. Её неестественно тихие, сухие всхлипы резали тишину вагона больнее, чем недавний скрежет умирающего поезда.
И тут, на параллельных путях, из предрассветного тумана выплыл другой состав.
Это была старая, ярко-зеленая электричка с округлыми формами, каких уже лет тридцать не выпускали на маршруты. Она шла совершенно бесшумно, не выбивая чечетку на стыках, словно скользила по зеркальному льду. В её окнах не горело ни одной лампы — внутри была лишь густая, маслянистая темнота, которая казалась плотнее самой ночи.
В тамбуре последнего вагона, прислонившись к заблокированной двери, стоял человек. Его тельняшка казалась ослепительно белой, почти светящейся на фоне этой пустоты.
Это был Андрей. Он не махал нам, не кричал, не пытался привлечь внимание. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и курил. Огонек его сигареты был единственной живой точкой во всем этом мертвом составе — крошечная, пульсирующая искра тепла посреди бесконечного межпространственного холода.
На мгновение наши поезда поравнялись. Андрей поднял голову. Его лицо, всегда дерзкое и веселое, теперь казалось высеченным из камня и бесконечно уставшим. Он посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде не было ни радости от нашего спасения, ни страха перед своей участью. Только тихая, всё понимающая улыбка человека, который точно знает: его вахта только что началась. И она никогда не закончится.
Андрей сделал глубокую затяжку, и облако дыма на секунду скрыло его черты. А когда оно рассеялось, встречная электричка начала ускоряться, уходя обратно в туман, туда, где не существует ни станций, ни расписаний, ни времени.
— Дима, смотри… — прошептала Катя, тоже заметив призрачный силуэт.
Но смотреть было уже не на что. Зеленый хвост состава растаял в серой дымке, оставив после себя лишь странный, едва уловимый запах дешевого табака и горькой морской соли, который каким-то образом просочился сквозь герметичные окна нашей новенькой, стерильной электрички.
Я понял всё в этот миг. Андрей не просто помог нам сбежать. Он остался там, чтобы этот поезд — этот голодный зверь из металлолома и памяти — больше никогда не нашел дорогу в наш мир. Он стал его вечным пленником, его невольным Машинистом, обреченным до конца времен охранять границу.
Электричка въехала в утренний город. Люберцы просыпались, залитые обыденным, пыльным светом фонарей. Люди на платформе спешили на работу, зевали, хмурились в свои телефоны. Они даже не подозревали, что прямо мимо них только что проскользнул гроб на колесах, унося в вечность того, кто подарил им это обычное, скучное серое утро.
Я закрыл глаза. В темноте под веками всё еще стоял этот крошечный огонек сигареты.
Самый одинокий свет, который мне когда-либо довелось видеть.
КОНЕЦ
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 10:35
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Электричка вагон билет кондуктор авторская история