Мокрая, боевой ёж и полтора литра деревенского абсурда
Я люблю грозу в деревне. Воздух становится густым, как неразбавленный самогон после третьей бутылки. Дождь не льёт – он выплёвывает небо мелкими ошмётками. В такие вечера чувствуешь себя последним человеком на земле. Или первым, кому насрать.Дом у нас старый, ветхий, но держится на честном слове и мате. Сзади – моё поле. Более-менее кошено. Трава лежит пластами, как волосы после бессонной ночи. Забор из горбыля покосился, кое-где прогнулся – его ещё дед ставил, царствие ему небесное, хотя он туда вряд ли попал: при жизни он матерился так, что иконы сами крестились. Дальше – дорога. Размешанная в жижу, похожая на жидкий шоколад, если шоколад сделан из грязи и коровьего дерьма. А за ней – ОНО.
Поле с высокой травой. Огромное, дикое, нетронутое. Трава там выше пояса, шелестит без ветра, будто внутри кто-то перешёптывается. Чуть правее забора в этом поле садится солнце. Каждый вечер. Я проверял.
Сегодня солнце садилось в грозу. И это было красиво, чёрт возьми. Молнии били не хаотично, а с ритмом, будто кто-то наверху отбивал чечётку на ржавой крыше. Сквозь серую пелену проглядывали багровые прожилки заката. Высокая трава на секунду становилась золотой, а потом снова свинцовой. Вдалеке, над лесом, небо разорвало в трёх местах, и на мгновение стало светло, как днём. Я даже разглядел на том поле старый трактор, ржавый, забытый. На нём кто-то сидел. Или не сидел. Дождь скрыл.
Я сидел в бане. Не в новой пластиковой, а в настоящей – русской, с предбанником, с окошком, с чугунным чаном, через который идёт труба от печи. Вода в чане грелась до состояния «терпи – яйца сварит». Электричество отрубилось ещё час назад – шаровая молния ухнула в столб. Я сидел на нижнем полоке, голый, мокрый от пота и пара. Камни шипели, как ужи на сковородке. Пахло берёзой, мятой и немного страхом. Свой страх я закусывал самогоном.
И вдруг сквозь мутное стекло я увидел движение.
Сначала подумал: показалось. Высокая трава за дорогой шевелится не от ветра – от того, что кто-то прокладывает в ней канал. Широкий, метра два. Ползёт. Низко. Плоско.
Молния – и я увидел. Существо. Назову его Мокрая. Оно было похоже на гигантскую мокрую лепёшку из серого мяса, переливающегося, как жидкое тесто. Местами из него торчали куски – то ли лицо, то ли задница. По бокам – десятки отростков, синеватых, тонких, как дохлые черви. Внутри перекатывалось что-то твёрдое – суставы, кости, чьи-то забытые ложки. Оно ползло не спеша, но уверенно. Пересекло дорогу (хлюпанье, перекрывшее ливень). Перелезло через забор (доски жалобно скрипнули и полегли). И поползло через моё кошеное поле прямо к бане.
– Ну приплыли, – сказал я.
Мокрая подползла к стене. И начала просачиваться внутрь через щели в полу предбанника. Сначала показались отростки – они шарили, как щупальца, оставляя слизь, которая закипала на горячих досках. Воняло тухлыми яйцами, болотом и чем-то ещё, что я опознал как «смерть дедушки в летнем сортире».
Я вжался в угол. Сердце билось где-то между гландами. Член от страха поджался так, что его пришлось искать складками кожи – эволюция, спасибо за этот рефлекс: при опасности ты становишься женщиной на секунду. Я сжал ковш. Бесполезно.
Из массы выпятился пузырь. Лопнул. И голос – булькающий, как утопленник, который пытается спеть «Калинку-Малинку»:
– Жарко... Возьму... тебя... всего...
Отросток скользнул по моей голой ноге. Холодный, липкий, как лягушка после анестезии. Я заорал. Швырнул в Мокрую веник. Он прошёл сквозь неё, и она разорвалась на секунду, но сразу срослась.
И тут Мокрая сделала неожиданный ход. Она резко метнулась вверх – и облепила мои яйца. СЛИЗЬЮ. ХОЛОДНОЙ.
– А-а-а-а! – заорал я, потому что это было не больно, но мерзко до такой степени, что захотелось отрезать их самому. – УБЕРИ, ПАДЛА!
В панике я дёрнулся, ударился ногой о скамейку, и – сам не понял как – мой член, который от страха стал маленьким и несчастным, каким-то чудом попал прямо в щель между досками полка. Застрял. А я продолжал дёргаться. В итоге он высвободился с громким чпоком, похожим на открывание банки с тушёнкой. Я замер. Мокрая замерла. Наступила тишина, нарушаемая только капающим с моего достоинства потом.
– Ну что, довольна? – спросил я у чудища. – Посмотрела? Оценила?
Мокрая, кажется, смутилась. Она убрала отростки с моих причиндалов и начала медленно отползать обратно к щели. Но на полпути остановилась. Выпустила из себя один крупный отросток, который на конце имел утолщение, похожее на кулак. И этот отросток... медленно... очень медленно... потянулся к моей заднице.
– Ну НАХЕР! – заорал я. – ЭТО КУДА? Это не входило в контракт!
Я схватил первое, что попалось под руку – им оказался кусок хозяйственного мыла, скользкий и острый. Не долго думая, я с размаху засунул мыло себе в жопу. Сам. Добровольно. Чтобы опередить Мокрую. Она замерла, будто в шоке. Её пузыри перестали булькать. Отросток опустился.
– Чё, не ожидала? – прошипел я, сидя с мылом внутри. – Думала, я тут буду пассивным? Я деревенский! Мы сами в себе монстров удовлетворяем!
Мокрая издала звук, похожий на рвотный позыв. И быстро-быстро, как таракан при свете, уползла обратно в щель. На прощание из неё выпало что-то круглое, жёлтое. Куриное яйцо. Оно покатилось по полу и остановилось у печки.
– Сбежавшее яйцо, – констатировал я. – Буквально.
И тут дверь бани с грохотом слетела с петель.
– Слышь, ты, сраная падаль! – заорал дядя Коля.
Он стоял в проёме. В одних семейных трусах – белых, в горошек. Только белыми они были, наверное, лет десять назад. Сейчас их цвет можно было описать как «смерть альбиноса в болоте» – желтовато-серый, с коричневыми разводами у резинки и на заднице. Особенно на заднице. Будто кто-то нарисовал карту материков неудачным кофе. С большим волосатым пузом, которое вываливалось наружу, как тесто из кастрюли. Живот был настолько мохнатый, что на нём можно было выращивать картошку.
На ногах – резиновые сапоги, полные воды. В одной руке – полторашка «Лысого самогона». В другой – лопата, на которой сидел ёж.
Ёж был не простой. Я его узнал – это был Борька, местный боевой ёж. Он жил под крыльцом дяди Коли и славился тем, что однажды загрыз крысу размером с кота. Сейчас Борька был мокрый, злой, и его иголки торчали во все стороны, как у панк-рокера после концерта. Он трясся от ярости и издавал звук, похожий на закипающий чайник: пш-пш-пш-пш.
– У меня телевизор не работает! – рявкнул дядя Коля, не замечая, что Мокрая уже уползла. – «Поле чудес» через десять минут! Ты свет отрубил, гад?
– Дядя Коля, – сказал я, сидя голый на полоке с куском мыла в заднице и сжимая в руке сбежавшее яйцо. – Ты не представляешь, что тут было.
– Ах не представляю? – он икнул. – Ты вон весь в слизи. И воняет от тебя, как от утопленника в мае. Будешь? – он сунул мне полторашку.
Я отхлебнул. Обожгло горло и душу.
– Там чудище было, – сказал я. – Из поля. Мокрая. Она мне на яйца полезла.
– На яйца? – дядя Коля посмотрел на куриное яйцо в моей руке. – Так это ж моё! Я его в курятнике потерял! Ты чо, мои яйца воруешь? А ну отдай!
Он выхватил яйцо, протёр его о своё волосатое пузо (яйцо сразу стало гладким и блестящим) и с хрустом откусил вместе со скорлупой. Жуя, он спросил:
– А про Мокрую эту... ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда. Она в щель хотела залезть. В прямом и переносном смысле. И у неё там отросток был... как кулак.
– Ах она развратница, – покачал головой дядя Коля. – Борька! Слышал? – он ткнул пальцем в ежа. Ёж фыркнул и сделал круг почёта по лопате. – Борька у нас спец по таким. Он любую склизкую херню на раз-два.
И тут, будто услышав своё имя, Мокрая снова полезла из щели. На этот раз быстрее. Её отростки выметнулись, как щупальца осьминога, и обхватили дядину ногу в резиновом сапоге.
– Ах ты ж! – заорал дядя Коля. – Борька, фас!
Ёж не заставил себя ждать. Он спрыгнул с лопаты, перекатился по полу (иголки заскрежетали по доскам, посыпались искры) и с диким боевым кличем, похожим на «фыр-фыр-фыр-БАМС», вонзился прямо в массу Мокрой. Иголки проткнули её насквозь. Из Мокрой вырвался звук, будто лопнул воздушный шарик с мясом.
Но Борька не остановился. Он начал кататься внутри Мокрой, как шарик в банке с медом. Он крутился, брыкался, кусал отростки (я слышал хруст), и от него во все стороны летела слизь. В какой-то момент ёж вынырнул из одной дыры, отряхнулся, поймал ртом отросток, откусил его и выплюнул на пол. Отросток ещё дрыгался.
– Молодец, Борька! – крикнул дядя Коля. – Покажи ей, где раки зимуют!
Мокрая взвыла. Она попыталась сбросить ежа, но Борька вцепился в неё зубами и не отпускал. Более того, он начал прорывать себе путь внутрь её тела. Через минуту он уже был по уши в слизи, только иголки торчали наружу, как перископ подводной лодки.
– Он её изнутри разделает, – с гордостью сказал дядя Коля. – Я как-то видел, как Борька мышь изнутри... ну, короче, мыши больше не было.
И правда. Мокрая начала скукоживаться. Её масса уменьшалась, съёживалась, будто ёж высасывал из неё душу. Пузыри лопались с жалобным всхлипом. Отростки опадали, как варёные макароны. Наконец, Мокрая испустила последний, протяжный звук – похожий на «простите меня, я больше не буду» – и превратилась в лужу зловонной жижи.
Из лужи выбрался Борька. Он был чёрным от слизи, довольным и почему-то держал в зубах чей-то зуб. Золотой. Сверкал.
– О, мой, – сказал дядя Коля. – Я в девяностом потерял. Борька, ты гений!
Он поднял ежа, вытер его о свои жёлтые трусы (теперь они стали зелёными) и поцеловал в колючий лоб. Борька фыркнул и чихнул облачком слизи.
– Ну что, – сказал дядя Коля, усаживаясь на лавку. Пузо легло на колени, как мешок с картошкой. – Справились. А ты боялся. Значит, так: давай выпьем.
Он налил самогон в кружку. Я выпил. Из-за пазухи он достал кусок чёрного хлеба. Медленно, с чувством, протёр его о своё волосатое пузо – туда-сюда, по потным волосам, собирая всё, что там накопилось за день. Хлеб стал влажным, липким и тёмным.
– Будешь? – предложил он.
– Дядя Коля... он же в твоих волосах побывал. Там, наверное, бактерии всей деревни.
– Так это ж закваска! – обиделся он. – Домашняя, экологически чистая. Между прочим, Борька тоже любит.
Он протянул хлеб ежу. Борька понюхал, подумал и откусил кусок размером с него самого. Прожевал. Выплюнул обратно.
– Не хочет, – констатировал дядя Коля. – Ну и ладно. Больше мне останется.
Он откусил половину, прожевал, и я увидел, как кусок хлеба медленно перемещается по пищеводу через волосатое пузо. Это было завораживающее зрелище.
– Ты это, – сказал он, дожёвывая. – Ты историю нашу запиши. Для того сайта, для 4stor. Только не пиши, что мои трусы жёлтые были. Скажи, что они белые. И что я их вчера стирал. Всё равно никто не проверит.
– А если проверят?
– А кто полезет трусы нюхать? Только Мокрая. А её Борька уже сделал.
Он посмотрел прямо перед собой. Туда, где в моём воображении сидите вы, уважаемые читатели. И сказал:
– А вы, городские, если приедете – не вздумайте смеяться над моими трусами. Они жёлтые, потому что я тяжело работаю. А вы в своих белых офисных штанах даже яйцо сбежавшее поймать не сможете. Зато я вас хлебом угощу. Настоящим, деревенским, протёртым о моё пузо. Прямо с закваской. Бесплатно. Первый кусок – за мой счёт. А второй – уже за ваши нервы. Берите с собой ежей и мыло. И не говорите, что я не предупреждал.
Ёж поднял лапу. Показал средний палец. Я не знал, что у ежей есть средний палец, но Борька явно его отрастил специально.
Дождь кончился. Луна выглянула жёлтая, как трусы дяди Коли. Я выглянул в окно. Поле за дорогой стояло спокойно. Трава не шевелилась. Только на том месте, где Мокрая перелезала забор, осталась чёрная лоснящаяся полоса – и в ней копошился Борька. Он добивал последний отросток.
Дядя Коля храпел на полоке, сжимая в руке пустую бутылку. Его жёлтые трусы задрались, и оттуда вывалилось... ничего. Просто пузо. Огромное, волосатое, счастливое.
Я лёг рядом. Борька вскочил на печку, свернулся клубком и уснул. В бане пахло потом, самогоном, сгоревшей Мокрой и победой.
P.S. Сейчас три часа ночи. Я проснулся от того, что кто-то лижет мне пятку. Думал – Борька. Нет, Борька спит на дядином пузе, причём пузо мерно дышит, а ёж прилип иголками к волосам и теперь они – единый организм. Пятку лижет не Борька. Я посветил телефоном – там Мокрая. Маленькая, размером с хомяка. Она сидит на полу и слизывает остатки слизи с моей ноги. Я сказал: «Ты чё, ожила?» А она подняла на меня пузырь – и из него вылез крошечный отросток в форме среднего пальца. Потом развернулась и уползла в щель. Но перед этим выронила записку. Я поднял. Там написано химическим карандашом: «Трусы не стирай. Приду завтра с подругами. И возьми ёжика. Он хороший. Целую. Твоя М.». Я боюсь завтрашнего вечера. И за дядину задницу. Кто хочет приехать в деревню – милости просим. Только берите с собой мыло. Много мыла. И, может, противогаз.
P.P.S. Ёж только что чихнул и выкатил из себя маленький клубок слизи. Внутри клубка – золотая серьга. Дяди Коля говорит, что это его, потерял в девяносто первом. Я начинаю подозревать, что Борька – не ёж. Но кто? Пока не знаю. Спрошу утром. Если доживу.
Вопросы к читателям (дяде Коле не показывайте):
Если бы на вас в бане напала Мокрая – что б вы сделали?
Как мне отблагодарить дядю Колю и ежа Борьку? Трусы? Бутылка? Вторая лопата? Ваши идеи.
Жду в комментариях. Ёж, наверное, и читать умеет? Так что не палитесь.
Новость отредактировал Летяга - 14-06-2026, 17:30
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Деревня Баня поле Гроза Еж Хоррор Мистика абсурд смешное юмор хлеб байки Дядя Коля авторская история