Что потом?
Иногда мне кажется, будто я нахожусь в каком-то подвешенном состоянии.– Я между землёй и небом, в то время когда в облаках парят птицы, а на земле и в воде обитает всё живое, я просто парю между ними, меня словно нет нигде, и я нахожусь там, где никого нет...
Аня ехала в автобусе, пытаясь мысленно дать определение своему самоощущению, которое возникало у неё каждый раз при виде людей. По её мнению, в отличие от неё самой, живущих полной жизнью, что называется, здесь и сейчас. Видя женщин за сорок, даже в шестьдесят, ей кажется, что они чувствуют себя намного моложе её двадцати лет, её злит, почему их время будто бы остановилось, а не бежит, словно песок между пальцев?
В такие моменты она хотела бросить ухаживать за собой, какой смысл? Если тело, которое ты бесконечно сдабриваешь кремами, маслами, вскроют, после чего в твой живот запихают опилки, марлю, всякую ветошь или кошачий наполнитель, и в добавок — твой мозг, в целом все твои собственные извлечённые и изученные органы, после чего грубо зашьют, как чучело. Аня теперь всё больше понимает, что она не живёт, а лишь готовит себя к этому дню. А иной раз, когда грань между ней и остальными людьми стирается, она мысленно спрашивает и остальных, к чему и они стараются? Если однажды к ним отнесутся как к птичьим тушкам на птицефабрике, просто как к части работы? Только боясь этого, она цеплялась за жизнь...
Она не верила в загробную жизнь, ведь для неё смерть была не более чем глухой, непроницаемой стеной. Холодной и абсолютной. Она представляла её как бесконечную анфиладу пустых комнат, где нет ни эха шагов, ни шороха ветра за окном — лишь вязкая, свинцовая тишина, пожирающая само понятие времени. Вера в то, что там, за гранью, есть хоть что-то, казалась ей наивной сказкой для слабых духом, жалким костылём для тех, кто боится взглянуть в лицо вечному забвению.
Мир не рухнул в огненную бездну, как она ожидала. Была лишь звенящая, ватная тишина, которая, казалось, заполнила собой каждую клеточку её существа, вытеснив даже боль. Аня открыла глаза. Вернее, попыталась. Веки поднимались с трудом, словно налитые свинцом. Сквозь мутную пелену она увидела небо. Не то пронзительно-синее, что бывает в ясный день, а какое-то выцветшее, блёклое, похожее на старую застиранную простыню.
Попытка повернуть голову отозвалась не болью, а странным, тянущим ощущением пустоты. Она лежала на асфальте, но не чувствовала его шершавой прохлады. Вокруг неё суетились люди в тёмной форме и белых халатах. Их рты открывались и закрывались, но до её слуха не доносилось ни единого звука. Это было похоже на немое кино, снятое на старую, поцарапанную плёнку. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то деловито отдавал приказы. Их движения были рваными, неестественно быстрыми.
Аня сфокусировала взгляд на предмете в паре метров от себя. Это было колесо. Огромное, заляпанное грязью колесо рейсового автобуса. Оно лежало на боку, словно выброшенная детская игрушка. Сам автобус был дальше. Его некогда блестящий синий бок был смят в гармошку, из-под капота вырывались тонкие струйки пара — единственные звуки в этом мире безмолвия. Стекла осыпались хрустальным дождем, и осколки усеивали асфальт вокруг, переливаясь на тусклом солнце, как россыпь фальшивых бриллиантов.
И тогда память ударила наотмашь. Визг тормозов, скрежет металла о металл. Автобус занесло на мокрой дороге после дождя. Встречный грузовик... Удар. Её собственное тело отбросило вперед по проходу. Она помнила этот полет — короткий и страшный. А потом — темнота.
Её взгляд скользнул дальше и наткнулся на то, от чего всё внутри — то, что от него осталось — заледенело. Под синим брезентом угадывались очертания человеческого тела. Слишком маленького, слишком хрупкого для взрослого мужчины.
Это я?
Мысль была чужой, холодной и отстранённой. Она должна была почувствовать ужас, горе, отчаяние. Но вместо этого её затопила волна яростного, упрямого отрицания.
— Нет! — крик вырвался из её горла беззвучным облачком пара. Она не чувствовала своих губ, не слышала собственного голоса. — Я жива! Я здесь! Посмотрите на меня!
Она попыталась встать. Тело должно было подчиниться простому импульсу воли — оттолкнуться руками от земли... Но рук не было. Не было и самой земли под ладонями. Она просто приподнялась над асфальтом, словно дымок над остывающим костром. Это было так легко и так неправильно.
— Помогите! — беззвучно кричала она, глядя на людей внизу. Они проходили сквозь неё или огибали пустое место с брезгливой осторожностью. Санитар с бледным лицом наклонился над телом под брезентом.
— Пульса нет. Остановка сердца еще до приезда скорой.
Эти слова она услышала не ушами. Они просто возникли в её сознании, четкие и беспощадные.
— Я здесь! Я слышу вас! Я... я могу думать! Я помню своё имя! Я помню... я помню Диму! У нас завтра свидание! Он будет ждать меня у кинотеатра в семь! Я не могу... я не могу его подвести!
Она метнулась к санитару, пытаясь схватить его за рукав окровавленной куртки. Её пальцы прошли сквозь плотную ткань, как через туман.
— Вы ошибаетесь! Вы все ошибаетесь! Это какая-то ошибка!
Она развернулась к полицейскому офицеру, который что-то записывал в блокнот.
— Проверьте ещё раз! Ущипните меня! Сделайте что-нибудь!
Офицер даже не моргнул. Он просто перешагнул через невидимое препятствие и подошёл к водителю грузовика.
Отчаяние начало смешиваться с паникой. Аня посмотрела на своё тело под брезентом. Там лежала она: её любимая джинсовая куртка, порванная на плече; светлые волосы, слипшиеся от крови; рука, безвольно откинутая в сторону. Но это была кукла. Манекен. Это не могло быть ею. Она же здесь! Она чувствует этот холодный воздух (или ей кажется?), она видит этот погубленный мир...
Внезапно она заметила его. В стороне от всей этой суеты стоял человек в длинном светлом плаще. Он не суетился и не кричал. Он просто стоял и смотрел прямо на неё с бесконечным терпением и легкой грустью в глазах. В его взгляде не было ни осуждения, ни страха — только спокойное понимание.
Он медленно поднял руку и указал куда-то вверх и вдаль.
Аня проследила за его жестом и замерла. Там, высоко над дорогой, где небо было чуть ярче и чище, она увидела нечто невероятное. Это было похоже на тонкую нить из чистого света или тихую мелодию, сотканную из тепла и покоя. Она не звала её словами, но Аня всем своим существом поняла: это путь домой.
Внутри неё вспыхнула последняя искра бунта.
— Я не хочу... Я не готова... Там ничего нет!
Но светлая нить пела ей о покое, которого она никогда не знала при жизни. О тишине без боли и страха. О месте, где не нужно никуда спешить и ничего никому доказывать.
Человек в плаще сделал едва заметный приглашающий жест.
Аня последний раз посмотрела вниз. На свое тело, которое уже грузили в машину скорой помощи. На разбитый автобус — памятник её последней поездке. На людей, чья жизнь продолжалась без неё.
Яростное отрицание начало таять, уступая место ледяному осознанию неизбежного. Она была призраком не потому, что застряла между мирами. Она была призраком потому, что отказывалась признать правду о своей смерти.
Тяжесть этого понимания оказалась невыносимой для её бесплотной формы. Ярость схлынула, оставив после себя лишь звенящую пустоту и глухую тоску по всему тому, что она потеряла навсегда: по теплу солнца на коже, по вкусу кофе по утрам, по завтрашнему свиданию с Димой...
Она сделала робкий шаг к свету. Затем еще один. Сопротивление внутри ослабевало с каждым движением. Призрак девушки медленно поплыл вверх, к ожидавшей её нити света. Её фигура становилась всё более прозрачной, пока не превратилась в едва заметное серебристое облачко и не растворилась в небесной вышине вслед за тихой мелодией вечности. На мокром асфальте остался лишь одинокий осколок автобусного стекла, в котором тускло отражалось равнодушное небо да ботинки суетящихся внизу людей.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 08:15
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Жизнь и смерть смерть загробный мир душа душа покойницы душа знает авария авторская история