Удача по скрипке. Часть 5

Приняла я от Толика пальто и шапку, форму школьную на нем одернула. Курточка на Толике мешком сидит, брюки мятые, все в пятнах, воротник у рубашки чернилами перемазанный. Как увидела я это - прямо чуть не заплакала.

- Что ж ты, - говорю, - охламоном таким пришел? В новенькое лень было переодеться?
- Я на скрипке играл, - отвечает мне Толик шепотом. - Паганини разучивал, этюд номер десять.

Ну, мне что? Паганини, так Паганини.

- Что ж ты прямо с десятого начал? - говорю недовольно. - Первый-то, наверно, полегче.
- А по радио только десятый передавали. Что запомнил, то и выучил.

Тут вернулась эта тетка:
- Повезло вам, - бурчит. - Сергей Саид-Гареевич как раз уходить собирался. Ждет он мальчика в тринадцатой комнате. А вы, мамаша, здесь побудьте, нечего по коридорам зря разгуливать.

Сунула я Толику футляр со скрипкой, макушку ему перекрестила, в спину подтолкнула: иди. А он оглядывается:
- Мамонька, страшно.

Рассердилась я, ногой на него топнула:
- Ступай, говорят! Нечего мать изводить.

И пошел мой сынок по лестнице.

Два часа я, как львица в клетке, металась. Господи, думаю, что ж так долго? Совсем они мне ребенка замучают. То застыну, притихну: не слышно ли скрипки? Нет, не слышно, мужчина какой-то во весь голос ревет: "На земле, - кричит, - весь род людской..." Замолчит, к себе прислушается, не повредилось ли что внутри, и опять начинает: "На земле весь род людской..." Так и не дождалась я узнать, что с родом людским происходит. То наверх порываюсь бежать, а вахтерша меня урезонивает. Чуть не подралась я с ней: посторонние люди, спасибо, вмешались. А то бы меня под руки на улицу и вывели.

Наконец, гляжу: спускается Толенька мой. Бледный весь, истомленный, глазенки запавшие. Я к нему навстречу бегом:
- Ну, - говорю, - приняли тебя? Приняли?

А он смотрит на меня удивленно и спрашивает:
- Куда?
- Как куда? - я прямо опешила. - В концертную бригаду, в ансамбль какой-нибудь. Зачем же мы сюда приехали?
- Что ты, мама, - отвечает мне Толик и улыбается снисходительно. - В ансамбль мне нельзя, я еще нотной грамоты не понимаю. В музыкальной школе мне надо учиться.
- Долго? - спрашиваю.
- До десятого класса.

Ноги у меня так и подкосились:
- А потом?
- А потом в музыкальный институт поступлю, - отвечает мне Толик с гордостью. - Или прямо в консерваторию.
- Сколько ж лет там учиться?
- Не знаю. Наверное, пять.

Постояла я, помолчала. И все нетерпение мое как рукой сняло. Чувствую только, что устала до помрачения.

- Ну, а потом?
- Не знаю, - отвечает мне Толик.

Схватила я его за плечи, он съежился весь, но трясти его, как утром, я не стала:
- Что ж тебе профессор сказал? - спрашиваю я его шепотом.

Молчит сыночек мой, глазками испуганно хлопает.

- Ты ответишь мне или нет, мучитель ты мой?

Смотрит Толик на меня и говорит запинаясь:
- Он сказал... с моими данными... меня любая музыкальная школа примет.
- Любая?!

Я ушам своим не поверила:
- Так и сказал: "любая"?
- Так и сказал.
- Ну это мы еще поглядим! - отвечаю я и решительным шагом - к лестнице. - Я ему покажу "любая"! Я еще разберусь, что это за профессор такой Гайфутдинов!

Вцепился Толик мне в рукав, тянет меня прочь, не пускает:
- Мама, мама, - шепчет, - мама, не надо, пойдем! Мамочка, стыдно!
- Стыдно? - я ему говорю и локоть свой вырываю. - Нет, сынок, мне не стыдно! Ты не знаешь, какой ценой я твои данные оплатила, но он-то знает! Он знает! Я еще в глаза ему посмотрю!
- Мамочка, не надо! - плачет Толик. - Не надо его обижать! Он добрый, он хороший, он старенький!

Не знаю, чем кончилось бы у нас это дело, только вахтерша не выдержала. Подходит она к нам, отводит меня в сторону и говорит на ухо:
- И что же это вы, мамаша, ребенка терзаете? Совсем озверели. У мальчика счастье такое, сам профессор Гайфутдинов его приласкал, а вы, родная мать, истерики ему устраиваете. Все гордость, все гордость несытая. Уж если профессор сказал ему: "Данные есть" - дорога вашему мальчику обеспечена.

Подумала я, успокоилась немного:
- Письмо бы какое-нибудь написал... - говорю неуверенно.
- Не любит он протекций, - говорит мне вахтерша. - Но вниманием своим не обойдет, будьте уверены. Взял он сыночка вашего на заметку.

И Толик тут рядом стоит:
- Взял, мамочка, взял! - говорит мне отчаянно. - Он так мне и сказал: "Беру тебя на заметку".
- Что ж ты мне сразу не сказал? - спрашиваю я его - и в слезы. - Что ж ты меня все мучаешь?

Оделись мы, вышли на улицу.

- Ну, ты хоть доволен, сынок? - спрашиваю я Толика.
- Доволен, доволен, мама! - клянется мне Толик. - Ну, прямо до ужаса! Он так меня хвалил... и тебя хвалил. Скажи, говорит, спасибо своей матери.
- За что ж мне спасибо? - говорю я ему и скорбно про себя усмехаюсь.

Задумался Толик:
- Не знаю... - говорит и смотрит на меня вопросительно.

Ничего я ему не сказала. Махнула рукой и повела его к остановке.

И пошла у нас карусель: в пять утра поднимаюсь, обед варю, Толика в школу собираю, отвожу его, а дорога неблизкая, в самом центре музыкальная школа находится. Еле-еле на работу успеваю, а с работы опять за ним надо ехать. Ни позавтракать, ни причесаться. По две недели в ванной не моюсь. Пудриться забыла, губы красить разучилась. Только и заботы, что эта проклятая музыка. Людей чураться начала, очки противосолнечные носить приучилась, чтоб клиентам в глаза не глядеть: все мне кажется, что они меня разглядывают.

Тольку своего потихонечку извожу. Знаю, что извожу, а совладать с собой не в силах. Стали мы с ним чужие: ни ласки, ни дружбы. У него свои заботы, мне недоступные, у меня - свои, ему скучные. Раньше все говорили, бывало: то я ему что расскажу, то он мне. А теперь все молчком. И обидно мне от этого, и досадно, и боюсь пуще смерти: разлюблю я его, ох, совсем разлюблю.

Поднимается спозаранку, за скрипку берется: "Ах, ты боль зубная, издохнешь со своей музыкой. Не высыпаешься, не наедаешься, тенью ходячей стал..."

Поднимается поздно: "А, мучитель, я для тебя души не жалею, всю душу в тебя вложила, а ты не ценишь, только карты мне путаешь!"

Играет с утра одно и то же (та-та-та, та-та, та-та-та, та-та), а меня как по нервам: "Что за глупый такой, ни на что не способный?"

Нет, бывали и просветления. Вдруг сошлось у него, заиграл без помех: улыбается, скрипочку взглядом ласкает.

- Мама, - говорит мне, - послушай-ка вот это местечко! "Одолел я его, в теплый тон перекрасил".

Ну, сажусь я, как подсудимая, руки на коленях складываю, а на сердце одна пустота.

- Слышишь, мама, - спрашивает меня Толик, - все зеленым и коричневым светится! Две полоски такие, а между ними - воздух сквозной...

Где уж мне, думаю про себя, и вздыхаю. Я сквозного воздуха сроду не слышала. Играл бы лучше сам по себе да меня понапрасну не трогал. Стал бояться меня Толик, как смертной тоски. Все молчком да молчком, по углам от меня прячется. Скрипку в руки при мне брать не хочет, то ли боится, то ли стесняется. Все равно, мол, ты, мать, ничего не поймешь, стоит ли ради тебя стараться?

Выходит, бывало, из школы возбужденный, радостный, с детишками болтает, портфелем размахивает. А меня как увидит - сразу лицо у него тусклое становится, непонятное.

Няня школьная мне говорит:
- Сам профессор приезжал, наших младшеньких слушал. На сына твоего не нахвалится.

Мне бы радоваться, а я злюсь. Спрашиваю Толика:
- Слушал тебя Гайфутдинов?
- Слушал, - говорит и в сторону смотрит, улизнуть настраивается.

Я за шиворот его:
- Ты делиться со мной будешь, свиненок?
- Буду, - отвечает.
- Так делись!

Молчит. "Ох, царица небесная, - думаю, - ненавижу ведь подлеца. Как бы мне не пришибить его ненароком..."

Смотрит Толик па меня исподлобья и вдруг заявляет:
- Мама, - говорит, - брошу я эту скрипку.

Чуть тогда я не умерла. Заметалась по комнате, то за сердце хватаюсь, то за голову, сама плачу, растрепалась вся, а он тоже заплакал, в голос ревет и одно твердит:
- Ненавижу я ее, проклятую! Раньше мы с тобой в кино ходили, в кафе-мороженое ездили, книжки я тебе рассказывал. А теперь - ничего! Совсем ты другая стала, не мать, а мачеха! Лучше умру!
- Мачеха! - кричу я ему. - Ах, мачеха! Я для него всем пожертвовала, а он, свиненок, такими словами бросается!
- Не надо мне, - Толик говорит, - чтобы ты для меня жертвовала! Я хочу, чтобы ты веселая была, довольная, как раньше! Не нужны мне твои жертвы, мне мама живая нужна!

Тут отец стал чахнуть совсем, а у меня на него жалости не хватает. Толик школу прогуливать начал: приезжаю за ним - а он стоит на ступеньках, как будто только что вышел. Я сначала не понимала, а потом слышу: девчонка ему шепотом говорит:
- Сергей Саид-Гареевич опять о тебе спрашивал. Чего ходить перестал? Выгонят!

Разругалась я с Толиком, поплакалась вся, а пользы что? Вырос он за этот год, вытянулся, совсем большой стал мужик. Смотрит в сторону да усмехается.

- Слушай, Зина, - говорит мне отец. - Видно, я один во всем виноват. Совсем ты, дочка, из-за меня ополоумела.
- Ай, молчи, - отвечаю ему. - Ты-то здесь при чем? Лежи и пыхти себе потихоньку.
- Нет, Зинуша, устала ты от меня. Вот что я тебе скажу: сдай-ка ты меня в какой-нибудь дом престарелых. Там и обстирают, и покормят, и уколы сделают. Будешь в гости ездить ко мне, а, Зинуш?

Призадумалась я:
- Не возьмут тебя туда, - говорю. - Скажут: дети есть - у детей и живи. Да к тому же лежачий, кому ты нужен?

Ничего не ответил на это отец, отвернулся к стене и лежал молчком до последнего.

На другой же день вернулась я с Толиком домой, а отцовская постель пустая. Туда-сюда - нету нигде. Соседка говорит: одетый вышел, из окна она видела, как он с палочкой по двору ковылял, пальто длинное осеннее, шапка-ушанка на голове, а куда направился - неизвестно.

Села я в прихожей на стул и сижу, как истукан. Толик за рукав меня дергает:
- Мама, - говорит, - что же ты сидишь? Искать его надо, мама! Он же слабенький.

А сам весь трясется.

- Иди, - говорю. - Далеко не уйдет.

Хлопнул дверью Толик, выскочил. А я дома осталась.

И что ж вы думаете? Оказалась права. На вокзале его к ночи нашли. Сел на лавочку, заснул, да так во сне и умер. Легкая смерть: все, бывало, он мечтал во сне умереть, так и получилось.

Хоронили отца - не плакала я. Черная вся стала с лица, а в глазах - ни слезинки. Женщины хвалили: крепкая баба. Крепкая-то крепкая, а три дня потом отлеживалась, одним корвалолом питалась.

На четвертый день Толик в школу, а я на работу.

Посмотрела на меня Ольга и говорит:
- Ступайте домой, от вас клиенты шарахаются.

Ну, домой мне идти не с руки: дом холодный, остывший. Пошла я в кино, купила конфет шоколадных, сижу в фойе, фантиками шуршу, отдыхаю. Жить-то надо... И такое происходит во мне рассуждение. Что душа? Разве муки мои в ней находятся? И любовь моя тоже не в ней. Ничего-то я в жизни не потеряла. Все при мне, как и раньше, одного только нету: понимать себя стала несчастной, а раньше жила как жила. Что ж душа-то? И в чем она есть? Уж не в том ли, чтоб себя не жалеть, чтоб к себе быть безжалостной?

Если в том - ни к чему мне она: вот конфетки себе шоколадные ем, просто мне, спокойно, и себя потихонечку жалко. Значит, что? Провернула ты, Зинаида, это дело с двойной для себя выгодой.

Слышу, на эстраде объявляют:
- Выступает юный скрипач Анатолий Вологлаев.

Думала, ослышалась я: нет, выходит на сцену мой Толька. Кланяется, скрипочку свою из-под мышки вынимает. Пригорбатился и настраивается играть песенку.

Как-то сразу до меня не дошло. Вот тебе и раз, думаю. А играл он хорошо: все соседи кругом заслушались. Тут одна гражданочка другой и говорит:
- Я который раз, - говорит, - прихожу сюда слушать этого мальчика. Ох, не делом он занимается: у него ведь талант.

И поплыло у меня все в голове: хорошо, две девчонки молодые подхватили меня под руки, в коридорчик вынесли, на диван положили.

Опомнилась я - и бегом за кулисы. Музыканты говорят:
- Шустрый мальчик у вас. Деньги получил и в другой кинотеатр уехал.

Дома он в ту ночь не ночевал: может быть, заметил, как меня выносили. Утром вижу: в дверь записка просунута: "Не ищи меня, мама, тяжело мне с тобой, и не бойся: письма буду писать регулярно".

Ну, в горячку я впала и двенадцать дней бюллетенила. И все эти дни Толик мой дома не появлялся. Тут решила я так: видно, вправду невмоготу ему стало. Пусть устраивается, как знает. Чего стоила Зинаида, то и заработала.

Что ж теперь? А вот так и живу. Пастилу по вечерам с чаем кушаю. По кинотеатрам весь город изъездила: не увижу ли где сыночка моего ненаглядного?

Года два уж прошло, боль моя поутихла немножко. И как будто внутри стало что-то опять отрастать. Утешаюсь, что Толик мой где-то живет и что я его больше не мучаю. Письма пишет мне ласковые, виноватые, без обратного адреса. Намекает, что скоро вернется, только я уж изверилась: не ужиться ему со мной, с глупой да бездушной бабой.

Вот вчера по телевизору его показывали. Очень рада я была, что сыночек мой складно играл, не запутался. И одетый прилично, и вроде поправился. Значит, кормит его удача по скрипке, а больше мне ничего и не требуется.

Что еще? Да, тут Гриша мой заявился. Трезвый, побритый, с цветочками. Только ни к чему мне все это теперь. Он обхаживать меня, а я сижу, как мертвая. Повертелся вокруг и ушел ни с чем.

А недавно в окне парикмахерской видела я Вавкины фотографии: образцы новых причесок на ней предлагаются. Как же это, думаю, а Монреаль, а Лазурный берег? Захожу, кассиршу спрашиваю: кто, мол, такая на витрине у вас?

- Да приходит, - говорит, - тут одна, завивается бесплатно два раза в неделю. Как раз сегодня ее срок подошел.

Ну, не поленилась я, подождала свою подружку. Право, еле ее узнала. Тощая, вульгарная стала Вавка, курит, в разговоре дергается, нервничает. Глаза запали, щеки ввалились, одежонка болтается.

- Потолстела ты, - говорит она мне.
- Это правда, - отвечаю, - сладкого много ем. А ты похудела.
- На всех по-разному действует, - говорит она и усмехается. - Опустилась ты, Зинаида.
- Ты тоже, - отвечаю.
- Ай, - говорит, - суета. Съемки все, пересъемки. Делаем, переделываем.

И смотрит на меня беспокойно. Я молчу: вот они, ее съемки, тут же, в окошке, выставлены. Поняла Вавка глупую хитрость свою, подергалась да и созналась:
- Бросила я кино. Режиссер сам не знает, чего ему хочется. Душу вкладывать требует. Ну, я и ушла. Вот для журнала "Работница" снять обещали. На всю обложку.

Сколько времени прошло после встречи, а что-то я этой обложки не видела. Видно, и для обложки тоже душа нужна. Вот такая история.

Автор - Валерий Алексеев.
Источник.

Новость отредактировал YuliaS - 22-03-2018, 11:27
22-03-2018, 11:27 by зелёное яблочкоПросмотров: 301Комментарии: 5
+6

Ключевые слова: Мачеха смерть отца побег из дома скрипач

Другие, подобные истории:

Комментарии

#1 написал: Серебряная пуля
22 марта 2018 12:06
0
Группа: Друзья Сайта
Репутация: (2339|-1)
Публикаций: 82
Комментариев: 5 593
+++++++++++++++
              
#2 написал: murikns
22 марта 2018 13:09
0
Группа: Посетители
Репутация: (1|0)
Публикаций: 0
Комментариев: 318
++++++++++++++++++++++++++++++++
 
#3 написал: Tigger power
22 марта 2018 15:52
+2
Группа: Комментаторы
Репутация: (1795|0)
Публикаций: 2
Комментариев: 3 101
Душевно) самое примечательное, что и без продажи душ таких мамаш вагон +++++++
       
#4 написал: зелёное яблочко
22 марта 2018 16:34
0
Группа: Комментаторы
Репутация: (1227|0)
Публикаций: 65
Комментариев: 3 389
И главное, нет этого бесовского антуражу. Ни геены огненной. Просто человек без души.
Цитата: Tigger power
Душевно) самое примечательное, что и без продажи душ таких мамаш вагон +++++++

А кто их знает…
         
#5 написал: Крокозябла
23 марта 2018 10:25
+1
Группа: Посетители
Репутация: (414|0)
Публикаций: 30
Комментариев: 445
Очень поучительная история! В каждом деле, чтоб оно удачным было, нужна душа. Чтоб ребенок чувствовал себя счастливым - его нужно любить от всей души, а не от души, в которой даже малюсенького кусочка не хватает.
Казалось бы, что такое есть душа? А ведь без нее человек сам себя теряет и на себя не похож...
Спасибо! Плюс!
  
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.