Витенька
Я думал, что за тридцать лет службы видел всё. Трупы в весенних лесопарках, наркопритоны, где стены шевелятся от тараканов, глаза матерей на опознании. Я ушел на пенсию полковником, с больной печенью, прокуренными легкими и твердой уверенностью, что человеческая натура — это сточная канава. Я ошибался. Дно оказалось глубже.Жил я в старой панельной девятиэтажке на окраине. Дом этот был памятником унынию: серые швы расходились, как старые шрамы, в подъезде вечно стоял густой, липкий запах сырости и кошачьей мочи. На лестничных клетках хрустели под ногами окурки и шприцы, а лифт скрежетал так, будто перемалывал кости грешников. Моей единственной радостью были холодное «Жигулевское» по вечерам, старый диван и телевизор, бормочущий новости, пока я тупо смотрел в одну точку.
Беда жила за стеной. Квартира слева. Там обитали Галина Петровна и её сынок, Витька.
Витьке было за тридцать, но выглядел он на все пятьдесят. Типичный продукт распада личности: одутловатое, серо-землистое лицо, трясущиеся руки с черными ногтями и вечный запах дешевого спирта и немытого тела. Он нигде не работал, существовал на пенсию матери, которую у неё же и отбирал.
Галина Петровна была тенью. Маленькая, сгорбленная, в каком-то выцветшем ситцевом халате, который помнил ещё Хрущева. У неё не осталось зубов, а глаза всегда смотрели в пол.
Они жили в абсолютной нищете. Иногда я встречал Галину у мусорных баков — она искала бутылки. Но хуже всего были ночи. Слышимость в наших панельках такая, словно стен нет вовсе.
— Где деньги, с*ка?! — ревел Витька звериным голосом.
Потом слышались глухие удары. Звук плоти о плоть, звук падающего тела. Она почти не кричала, только выла тихо, по-собачьи.
Я, каюсь, привык. Стучал кулаком в стену, орал: «Заткнитесь, или наряд вызову!». Наряд я не вызывал. Своих коллег дергать на бытовуху не хотелось, да и толку? Заберут его на сутки, вернут злее.
В какой-то момент всё стихло.
Три дня тишины. Ни криков, ни ударов, ни звона битой посуды. Я даже обрадовался — думал, Витька наконец-то допился до инсульта или белой горячки и его увезли.
Но на четвертый день по вентиляции пошел запах. Не трупный, нет. Пахло вареным мясом. Густой, сладковатый, тяжелый дух, смешанный с запахом лаврового листа и старого жира. Это было странно. Денег у них на мясо не было годами, они ели пустые макароны.
Соседи зашептались на лавочке. Витьку не видели неделю. Галину Петровну видели вчера — шла из магазина с пачкой соли, улыбалась блаженно, а глаза пустые, стеклянные.
Когда запах стал невыносимым, я, повинуясь старому инстинкту, понял: пора. Позвонил бывшим коллегам.
— Пришлите ребят, — сказал я дежурному. — Тут нечисто. И лучше сразу тяжелых. Предчувствие у меня.
Они приехали быстро. ОМОН. Я вышел на площадку встретить их. Крепкие мужики, лет под сорок, в синей форме «камыш», тяжелые берцы, бронежилеты, за спинами укороченные автоматы. Грубые, немногословные профи. Они не задавали лишних вопросов, когда я кивнул на дверь.
— Ломай, — скомандовал старший.
Дверь, хлипкая, деревянная, обитая рваным дерматином, вылетела с первого удара ногой.
Мы вошли внутрь.
Квартира напоминала нору крота, который сошел с ума. Обои висели струпьями, обнажая голый бетон. На полу — слой грязи, спрессованной годами. Горы мусора, пустые бутылки, старые газеты по углам. Окна были завешаны тряпками, и в полумраке царила гнетущая, мертвая тишина.
Запах здесь был такой плотный, что его можно было резать ножом.
Мы прошли на кухню.
Галина Петровна сидела за столом. Перед ней стояла эмалированная миска. Она держала ложку и методично, не торопясь, жевала.
На плите, на медленном огне, стояла огромная выварка, в каких раньше кипятили белье. Крышка подрагивала, выпуская пар.
— Гражданочка, где сын? — рявкнул боец ОМОНа, опуская ствол.
Она подняла на нас глаза. В них не было страха. Только мутное, бесконечное безумие.
— Витенька? — прошамкала она, облизывая жирную ложку. — А Витенька теперь хороший. Тихий. Не бьет маму. Вкусный Витенька.
Боец подошел к плите и сдвинул крышку стволом автомата. Он был тертый мужик, прошел Чечню, но тут его передернуло, и он с матом отшатнулся назад, зажимая рот рукой.
Я заглянул внутрь.
В мутном бульоне, среди плавающих луковиц, варилась кисть руки. С татуировкой на пальцах. «З Л О».
Остальное рассказывать не буду. Топор нашли в ванной. Она рубила его прямо там, в чугунной ванне, и куски складывала в тазы.
Задержание проходило жутко в своей обыденности. Она не сопротивлялась. Бойцы, здоровые лбы с автоматами, скручивали маленькую сухонькую старушку с осторожностью, будто она была заражена чумой. Она лишь хихикала и все порывалась доесть то, что было в миске.
Ее увезли. Экспертиза признала её невменяемой. Закрыли в лечебнице спецтипа, навсегда. Говорят, она там до сих пор просит добавки.
Квартиру опечатали. Она стоит пустая. Соседи проходят мимо этой двери, прижимаясь к противоположной стене, и крестятся. Даже местные наркоманы и бомжи обходят этот этаж стороной. Там поселился холод. Даже летом, проходя мимо, чувствуешь, как из замочной скважины тянет могильной стылостью.
А я… Я изменился.
Я перестал пить пиво. Оно мне теперь противно. Тошнота подступает к горлу, когда я вижу мясо.
Тот цинизм, который я копил годами службы, переплавился в холодное, острое отвращение к городу, к людям, к этим бетонным коробкам, где за тонкими стенами сходят с ума.
Через месяц я продал квартиру за бесценок. Купил избу в глухой деревне, километров за триста отсюда, где до ближайшего соседа полкилометра лесом.
Купил ружье. Хорошее, двуствольное. Теперь я хожу на охоту. Бью уток, зайцев.
Зверь — он честный. Он убивает, чтобы выжить, а не потому что сошел с ума от водки и нищеты.
А когда вечером я сижу у печи и чищу ствол, я иногда слышу этот запах. Сладковатый запах вареного сыновьего мяса. И я знаю, что от этого запаха мне уже не отмыться никогда.
Ключевые слова: деградация человек случай расстройство