Заготовитель
ЗаготовительАвтор: Cremaster
Источник: оригинальный рассказ
Машина Артёма сдала последний рывок на разбитом подъёме и замерла на краю деревни Могилец. Он выключил двигатель. В наступившей тишине было слышно только шипение остывшего мотора да шелест мокрой травы за окном.
Деревня не казалась страшной. Она казалась мёртвой. Не в драматическом смысле, а в усталом, окончательном. Избы не зияли пустыми глазницами окон – они просто медленно и неохотно разваливались, будто кости старого животного, забытые в поле. Крыши провалились внутрь, заборы лежали, как выпавшие зубы. И тишина. Не природная, живая, а густая, ватная – будто звук здесь тоже сдался и умер.
Артём вышел, хрустнув битым стеклом под ногами. Он приехал за фотографиями. Проект «Русская Атлантида» – брошенные деревни, последние следы жизни. Вот он, идеальный кадр: туман, ползущий между покосившихся изб, предгрозовое небо цвета свинца. Он достал камеру.
И сразу заметил первую странность.
На краю деревни стояла изба, почти целая. И её ставни были не сорваны ветром, не висели на одной петле. Они были аккуратно сложены у стены, ровным квадратным штабелем, как дрова. Рядом с ними лежала такая же аккуратная поленница – но не из берёзовых чурок, а из коряг, черных и скрюченных, будто высушенных молний.
«Кто-то тут хозяйничает», – мелькнула мысль. Бред. Деревня мертва лет двадцать, по словам карт.
Он пошел дальше, щелкая затвором. Тропинка вела к старому колодцу-журавлю. Он был цел. И ведро на цепи висело не ржавое, а словно недавно обтертое о край. Артём наклонился, заглянул в шахту. Оттуда пахло не сыростью и гнилью, а странной, терпкой смесью – старой древесины, мха и чего-то металлического, вроде крови.
Щелчок камеры прозвучал неожиданно громко.
Из-за спины, оттуда, где стояла изба со сложенными ставнями, донёсся ответный звук.
Скрип.
Не ветра в раме. А долгий, натужный скрип, будто тяжёлую дверь открывали в сыром подвале. Артём замер. Скрип повторился. Потом к нему добавился приглушённый стук. Чёткий, ритмичный: тук... тук... тук-тук... Туда-сюда. Как будто кто-то забивает гвоздь. Нет, колоду рубит.
Разум тут же предложил рациональное объяснение: где-то в лесу дятел. Или брус в какой-то избе от перепада температуры лопнул. Звуки в пустоте искажаются.
Но инстинкт, древний и волосатый, прошептал другое: это не снаружи. Это внутри.
Он медленно обернулся. Туман клубился между домами, скрывая дальний конец деревни. Звук шёл оттуда. Словно из-за того поворота, где, если верить детской памяти, когда-то стояла изба Григорьевых. Та самая, что сгорела в одно лето до угольного фундамента. Артём тогда мальчишкой был, на каникулах у бабки. Помнил чёрный остов на фоне заката, бабкины слова: «И слава богу, что сгинула, нехорошее место».
Он встряхнулся. Хватит. Просто старая деревня. Проект. Кадры. Нужно найти дом для ночлега.
Его старый дом, бабкин, стоял в самом центре. От него остались только две стены да печная труба, торчащая как надгробный памятник. Не подходило. Он выбрал соседний, покрепче, с целой крышей. Дверь была прикрыта, но не заперта. Вошёл.
Внутри пахло пылью, мышами и сухой глиной. И ещё чем-то... сладковатым, приторным. Как варенье из бузины, которое стояло слишком долго. На столе лежала жестяная кружка. На полу – ошмёток газеты, пожелтевшей, но не истлевшей в труху. Будто кто-то ушёл только вчера.
Артём сбросил рюкзак, потер переносицу. Усталость накатывала тяжёлой волной. Нужно было развести небольшой костёр в печи, чтобы просушить воздух. Он полез в карман за своим старым складным ножом с костяной ручкой – им удобно было щепы наколоть.
Ножа не было.
«Чёрт», – пробормотал он. Должно быть, выронил, когда из машины вылезал или у колодца наклонялся. Не страшно. Завтра с утра найдётся.
Он вышел во двор, чтобы собрать сушняка. Сумерки сгущались моментально, как чернила в воде. Небо стало густо-лиловым. И снова – оттуда, с края деревни – донёсся звук.
Теперь это был не просто стук. Это был скрежет. Металла по камню? Нет... по кости. Такой сухой, рассыпчатый, заставляющий сжаться зубы. А за ним – шорох. Тяжёлый, влажный шорох, будто что-то большое и мягкое волокли по земле.
Артём бросил хворост и рванулся обратно в избу. Запер дверь на щеколду, которая была тут же, кривая и ржавая. Прислонился спиной к холодным брёвнам. Сердце колотилось где-то в горле.
Тишина.
Глухая, полная. Ни скрежета, ни шороха. Только собственное дыхание.
«Собирайся», – приказал он себе. Это просто нервы. Усталость. Эффект места.
Он подошёл к единственному целому окну, выходящему в сторону «того» конца деревни, и осторожно отодвинул грязную тряпицу, заменявшую занавеску.
И увидел свет.
Не огонь костра, не фонарь. Тусклое, зеленоватое свечение, будто светятся гнилые пни в глубине леса. Оно мерцало в окне той самой сгоревшей, как ему казалось, избы Григорьевых. И перед этим окном, отбрасывая длинные, ломаные тени, двигались фигуры.
Их было трудно разглядеть в сумерках и тумане. Они не ходили. Они ковыляли, неуклюже и вместе с тем страшно целеустроемленно. Одна тащила что-то длинное и прямое – бревно? Другая волокла за собой тёмный, бесформенный ком. И все они двигались вокруг избы, как муравьи вокруг муравейника.
Потом дверь избы отворилась.
Из неё вытекло нечто. Не человек, не зверь. Это была масса – сплетение тёмных, скрученных прутьев, словно оживший хворост, корней и чего-то белого, отдающего в лиловом свете... костяного. Масса выползла на крыльцо и остановилась. Одна её часть, увенчанная чем-то вроде осколка черепа с пустой глазницей, медленно повернулась в сторону его окна.
Артём отпрянул так резко, что задел стол. Кружка с грохотом покатилась по полу.
Когда он, дрожа, снова рискнул выглянуть, двора напротив уже не было видно. Его скрыл внезапно сгустившийся туман. Но зелёный свет всё ещё мерцал там, в белой пелене. И сквозь туман, чёткий и неумолимый, продолжал доноситься тот самый звук.
Тук.
Тук.
Тук-тук.
Строительство продолжалось.
Артём не знал, сколько просидел на холодном полу, прижавшись спиной к печке. Полчаса? Час? Временем здесь владел только тот мерзкий, ритмичный стук. Он не стихал ни на секунду. Туда-сюда. Туда-сюда. Как сердце какой-то чудовищной, деревянной твари.
Страх был похож на ледяной ком в желудке. Но под ним, глубже, начинало шевелиться другое чувство – нездоровое, омерзительное любопытство. Что оно там делает? Что за свет? Что за тени?
Он подполз к окну снова, по-кошачьи, краем глаза. Туман чуть отступил. Зеленоватое свечение теперь лилось не только из окна, но и из-под двери, и из щелей между брёвнами той избы. Она жила. И перед ней, на земле, лежала длинная, бледная полоса. Сначала Артём подумал – новое бревно, выбеленное луной.
Потом он разглядел рёбра. Таз. Длинные кости ног.
Скелет. Почти целый, человеческий. Но не жёлтый и не рассыпчатый, а будто только что очищенный от плоти – влажный, отливающий на страшном свете перламутром.
Из двери выползло То Самое. Масса корней, прутьев и темной, потрескавшейся глины. Она обволокла скелет, как амеба добычу, и с тихим, сочным хрустом начала втягивать его в себя. Белые кости исчезали в чёрной массе, но не ломались. Они вставали на свои места, вплетались в структуру, становились частью каркаса. Одна из «рук» существа – теперь явно состоящая из человеческой лучевой и локтевой костей, скреплённых чёрными жилами лозы – поднялась и провела по стене избы. Послышался скрип, и между брёвен встала на место новая, идеально подогнанная плаха.
Оно не просто тащило материал. Оно встраивало. Улучшало. Достраивало свой дом.
Артёму стало физически плохо. Горло сдавила судорога. Он отполз от окна, его вырвало в темный угол сухими, болезненными спазмами. С него хватит. Хватит этой деревни, хватит фотографий, хватит всего. Он должен быть сейчас в городе, в тёплой квартире, где есть свет, вода и нет этого... этого строителя.
Он схватил рюкзак, не глядя сунул в него камеру, и, согнувшись в три погибели, выскользнул из избы в заднюю дверь, что вела в огород. Туман был его союзником. Он бежал, не оглядываясь, спотыкаясь о кочки и грядки, заросшие лебедой. Звук стука стал отдаляться, но Артёму казалось, что он теперь звучит у него в затылке. Он добежал до машины, влетел внутрь, захлопнул дверь. Руки тряслись так, что ключ три раза промахнулся мимо замка зажигания.
Двигатель завыл, протестуя против холода. Артём дал по газу, машина дёрнулась и понеслась по той же разбитой дороге, что привезла его сюда. В зеркале заднего вида Могилец растворился в темноте и тумане за несколько секунд. Только зелёный отсвет ещё маячил где-то вдали, как гнилой глаз, а потом пропал за поворотом.
Он ехал, стиснув зубы, не включая музыку, боясь заглушить хоть какой-то подозрительный звук снаружи. Лес по сторонам дороги казался теперь не нейтральным, а соучастником. Каждое дерево выглядело как возможный каркас для нового ужаса.
Через полчаса езды показались огни – редкие, жёлтые, жилые. Соседняя деревня, Подгорная. Не вымершая, а просто старая, уснувшая. Собаки залаяли на его шум. Артём остановился у первого же дома, где горел свет на крыльце. Ему нужно было не столько спросить дорогу (он знал её), сколько увидеть живого человека. Услышать нормальный голос. Убедить себя, что мир всё ещё на месте.
На стук дверь открыл высокий, сухопарый старик в тёплой фуфайке. Лицо изрезано морщинами, как старое русло реки. Глаза, цвета выцветшей джинсы, смотрели без удивления.
– Ночуешь? – сипло спросил старик. – Место есть.
– Нет, я... – Артём запнулся. С чего начать? «Меня там в соседней деревне чудище из костей и палок напугало»? – Я из Могильца еду.
На лице старика ничего не дрогнуло. Только взгляд стал ещё более неподвижным, уставшим.
– Зачем туда ездили?
– Фотографии делал. Заброшенные места.
– Сфотографировал? – старик открыл дверь шире, жестом приглашая войти. В избе пахло хлебом, печью и лекарственными травами.
– Нет. То есть... да, но... Я там кое-что увидел. Услышал.
Артём вошёл, снял обувь. Тепло печи обволокло его, и от этого контраста его начало мелко трясти.
Старик молча поставил перед ним кружку с чаем, сел на лавку напротив, достал трубку. Ждал.
И Артём выпалил. Сбивчиво, путано, но выпалил всё. Про ставни. Про стук. Про зелёный свет. Про тени, волокущие бревна. И про скелет, который вплетали в стену.
Старик слушал, не перебивая, раскуривая трубку. Когда Артём закончил, в избе повисла тяжёлая тишина. Было слышно, как потрескивают угли в печи.
– Это не ваше дело, – наконец сказал старик. Голос у него был низкий, будто из-под земли. – Не Избяник даже. Похуже.
– Похуже? Что может быть хуже?
– Избяник – он дома бережёт. А это... – старик затянулся, выпустил струйку дыма. – Домовой наоборот. Не хранитель. Заготовитель. Понял форму дома, да только наизнанку вывернул. Не в доме живёт, а дом из себя строит. Всё, что рядом – бревно, зверь, человек – в стройматериал идёт. Он твой Могилец не забрал. Он его в стройплощадку превратил.
Артём похолодел.
– И что... что ему нужно?
– А что любому строителю нужно? Материал. План. – Старик прищурился. – Ты ему план и дал.
– Я?!
– Своим приездом. Ночевкой. Вещью своей.
– Какой вещью? – у Артёма ёкнуло сердце.
– Да любой, что на земле его оставил. Пуговицу. Волос. Нож... например.
Артём вспомнил потерю. Костяную ручку в кармане. Пустоту.
– Он её взял, – прошептал старик. – Значит, ты теперь в чертеже значишься. Ты ему показал, что ты – материал. Свой, знакомый. Он за тобой придёт. Не сейчас, так потом. Чтобы достроиться до чего нужно.
– Как остановить? – голос Артёма сорвался на фальцет.
Старик медленно покачал головой.
– Не остановить. Он не дух, чтоб заговором. Не зверь, чтоб пулей. Он – процесс. Как гниение. Как рост плесени. Его можно... отвлечь. Накормить другим материалом. Чтоб на тебя запал забыл.
Он встал, подошёл к маленькому оконцу, выходящему в огород. Артём последовал за ним.
Во дворе, у покосившегося сарая, в слабом свете из окна было видно несколько аккуратных сложенных куч. Не дрова. Кости. Мелкие, птичьи, звериные. Чисто обглоданные, выбеленные дождём и солнцем.
– Раз в сезон выношу, – безразличным тоном сказал старик. – К калитке. Плата за спокойствие. Чтоб мой дом в его планы не входил. Так весь край живёт, кто знает. Молчком.
Он повернулся к Артёму. В его усталых глазах не было ни страха, ни злобы. Только глубокая, тысячелетняя усталость.
– Тебе теперь два пути, парень. Или тоже платить начнёшь. Всю жизнь. Всё, что дорого, в ту сторону носить. Или... – он сделал паузу, – ...или станешь умнее. И найдёшь, чем его надолго отвлечь. Чтоб не до тебя было.
– Например? – спросил Артём, уже догадываясь, боясь догадаться.
Старик не ответил. Он только кивнул в сторону темноты, туда, где за лесом лежала дорога на Москву.
– У тебя там, поди, родня есть? Друзья? Те, кто к тебе в гости ходят... Кто в твоём доме вещи свои оставляет?
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как запах гниющего дерева.
– Он материал любит знакомый. Связанный. Тёплый.
Дорога от Подгорной до трассы была тёмным тоннелем из спящего леса. Фары выхватывали из мрака стволы сосен, и каждый на миг казался Артёму знакомой, костяной фигурой. Он давил на газ, пытаясь убежать от слов старика, но они сидели внутри, как заноза: «Ты ему показал, что ты – материал».
Он вырулил на асфальт трассы, редкие фары встречных машин слепили его. Нормальный мир. Здесь не пахло гнилым деревом, здесь играло радио. Он пытался думать о работе, о вчерашних новостях, о чём угодно. Но мозг возвращался к одному: потерянному ножу с костяной ручкой. Подарок деда. Теперь – метка.
Совсем недалеко от поворота на Могилец, на обочине, стояла фигура. Артём притормозил – рефлекс водителя на пустынной дороге. Это был мужчина, лет пятидесяти, в грязном, бесформенном пальто. Он не голосовал, просто стоял, пошатываясь, и смотрел куда-то в темноту поля. Лицо обветренное, опухшее. Возле его ног валялась пластиковая бутылка.
Алкоголик. Заблудившийся. Местный. Один из тех, кого «край ещё держит», как сказал бы старик.
Сердце Артёма колотилось. Он уже почти проехал мимо, но резко дёрнул руль и остановился на обочине в ста метрах впереди. В зеркале фигура не двигалась.
«Не твоё дело. Езжай. Вызови потом полицию, если хочешь», – зашумел в голове рациональный голос.
Но из-под него выползал другой, тихий и ужасный, прошептанный запахом прелой соломы: «Материал. Знакомый. Связанный».
Что, если... Что если старик говорил правду не только про откуп, но и про отвлечение? Не на всю жизнь выносить кошкины черепа к калитке, а одним разом? Отдать сущности то, чего и так никто не ищет. То, что уже на краю. Избавить кого-то от медленного конца на обочине... и себя – от вечного страха.
Мысль была такой чудовищной, что Артёма снова затошнило. Он открыл дверь и его вырвало на асфальт. Прямо, глотая воздух, он смотрел на тусклые огни далёкой заправки.
Когда он поднял голову, тот мужчина был уже рядом. Шёл по обочине, не глядя на него.
– Мужик, – хрипло позвал Артём. – Тебе куда? Подбросить?
Мужчина остановился. Глаза были мутными, но в них мелькнул крошечный проблеск интереса.
– До Вязовой... – пробурчал он. – Там, говорят, ночлежка.
Вязовая – это как раз в сторону от трассы. По той самой просёлочной, с которой виден поворот на Могилец.
Совпадение. Конечно, совпадение.
– Садись, – сказал Артём, и его собственный голос показался ему чужим. – Я через Вязовую как раз.
Он ехал медленно. Пассажир молчал, уставившись в окно, от него пахло перегаром, потом и грязью. Артём пытался заговорить, чтобы заглушить вой совести внутри.
– Как звать-то?
– Санька... – тот буркнул.
– Давно... давно здесь?
– А хрен его знает. – Санька почесал щетину. – Год, два... Завод закрыли, я и пошёл. А ты чё сюда занесло, барин? Не местный.
– Фотографии... делал. Старые деревни.
– А, – Санька кивнул, будто что-то понял. – Это ты в Могилец, значит, лазил.
Артём похолодел.
– Ты знаешь ту деревню?
– Кто ж её не знает. – Санька хмыкнул. – Мы там с пацанами раньше шалаш ставили, пили. Пока одного... не придавило.
– Как придавило?
– Бревно. С крыши. Сухое, казалось. А оно, гад, падать вздумало. Серёге ногу... кости в крошку. – Он махнул рукой. – Место проклятое. Там ночью... нехорошо. Стучит что-то.
У Артёма пересохло во рту.
– И что стучит?
– Кто его знает. Лесник, может. Браконьер. А может, и не... – Санька посмотрел на него впервые внимательно, и в его мутных глазах Артёму почудилась на миг трезвая, животная опаска. – Говорят, старые там по ночам бродит. Которые не уехали. Которые в земле. Им домов своих не хватает.
Поворот на Могилец был уже близко. Тёмный провал в стене леса. Артём сжал руль так, что кости пальцев побелели.
«Сверни. Просто сверни и отвези его в Вязовую. Просто сделай это».
Но он видел перед глазами кости, вплетающиеся в стену. Чувствовал в кармане пустоту от ножа. Слышал голос старика: «Чтоб не до тебя было».
Машина сама, будто против его воли, свернула на знакомую разбитую дорогу.
– Э, куда? – Санька насторожился.
– Короткая дорога, – солгал Артём, и голос его сорвался. – Через поле. Быстрее будет.
– Да тут же... – Санька начал, но замолчал. Он смотрел в темноту за окном, и его пьяная расслабленность куда-то испарилась. Он сидел напряжённо, как зверь, почуявший капкан.
Деревня появилась впереди, ещё более чёрная на фоне чуть светлеющего от луны неба. Никакого зелёного света не было. Только тишина и густой туман, стелющийся между избами.
– Останови, – тихо, но очень чётко сказал Санька. – Я тут выйду.
– Сейчас, сейчас проедем, – бормотал Артём, проезжая мимо первого дома. Его трясло.
– ОСТАНОВИ МАШИНУ! – закричал Санька внезапно диким, трезвым голосом и потянулся к ручкам.
Артём ударил по тормозам. «Уаз» занесло, он встал поперёк дороги у старого колодца. В ту же секунду Санька вывалился из двери и побежал назад, к трассе, спотыкаясь и падая.
Артём сидел, не двигаясь. Всё кончено. Идея была безумной. Чудовищной. Он чуть не стал... Он выдохнул, лбом упершись в руль. Облегчение смешивалось со стыдом, таким острым, что хотелось выть.
И тогда он услышал.
Не спереди, где убегал Санька. А сзади.
Медленный, тяжёлый скрип. Как будто открывалась массивная, никогда не открывавшаяся дверь.
Он поднял голову и посмотрел в зеркало заднего вида.
Из-за угла крайней избы, той самой, Григорьевских, выползало оно. Оно было больше, чем в прошлый раз. В его структуре теперь отчётливо угадывались рёбра, лопатки, тазобедренные суставы – всё, как в анатомическом атласе, но собранное в невероятную, живую конструкцию. И в «руке», составленной из сплетённых костей, оно держало какой-то небольшой, блестящий предмет.
Предмет упал на землю с лёгким металлическим звяканьем и покатился к машине.
Складной нож. С костяной ручкой.
Сущность не двинулась с места. Она просто стояла. Её многосоставная «голова» с пустыми глазницами была направлена не на убегающего Саньку, а прямо на него, Артёма. Как будто говоря: «Зачем ты мне привёз незнакомый, холодный материал? Мне нужен свой. Тёплый. Тот, что уже в плане значится. Ты».
Она отвернулась и медленно поползла обратно, в чёрный провал между избами, растворяясь в тумане. Работа на ночь, видимо, была окончена. У неё уже был свой материал. Свой план.
Она просто пришла напомнить.
С диким, нечеловеческим криком Артём врубил заднюю передачу, выровнял машину и рванул прочь, оставив на земле у колодца два предмета: блестящий нож и свою последнюю надежду на спасение.
На трассе он мчался, не разбирая дороги, с одной мыслью: убежать. Но куда? Квартира в Москве теперь казалась не убежищем, а будущей стройплощадкой. И он знал – он везёт с собой не только страх. Он везёт план, в котором значился строительным материалом.
А в зеркале, в чёрной дыре просёлочной дороги, ещё долго мерещился тусклый, зеленоватый отсвет, будто кто-то зажёг фонарь и ждёт, когда материал сам вернётся на место.
Ключевые слова: русский хоррор фольклорный ужас древняя сущность ночной стук дом ночь заброшенная деревня заготовитель