Никто не придёт. Ужас корейской квартиры
Я хочу вам рассказать историю, которая произошла со мной в Южной Корее, когда мы с девушкой работали в клининге — убирали квартиры после съезжающих, а иногда и после мертвых. Довелось мне повидать всякого дерьма, но то, с чем я столкнулся тогда, навсегда сломало мое восприятие реальности.Один раз мы поехали в Сувон. Наш начальник, выдавая наряд, как-то странно замялся, нахмурился и сказал, что квартира, мягко говоря, проблемная. Но не объяснил ровным счетом ничего. Просто дал адрес, кинул ключи и велел всё вычистить.
Когда мы приехали на место и провернули ключ в замке, нас не просто обдало запахом. Нас накрыло.
Знаете, как ощущается чужая боль? Она имеет вес. Абсолютно во всей квартире стояла невероятно гнетущая, вязкая атмосфера безысходности и тоски. Воздух был таким тяжелым, будто мы шагнули под воду. Он физически давил на грудь, заставляя дышать мелко и часто.
Первое, что бросилось в глаза, — горы мусора. Весь пол кухни был завален пакетами из-под доставки. В раковине гнила гора посуды, покрытая пушистой серой плесенью. На столе стояли недопитые кружки и контейнеры, содержимое которых превратилось в зловонную черную жижу. И повсюду, куда ни кинь взгляд, пол кухни был густо усеян засохшим собачьим говном. Собака жила в этом аду вместе с ней, гадила под себя от ужаса, а потом просто исчезла.
Мы подошли к холодильнику, и по спине пополз первый холодок неправильности происходящего. Вся его дверца была плотно обклеена официальными бумагами. Мы насчитали 70 писем. Счета от банков, кредиты и уведомления из медицинской организации здравоохранения. Долги и смертельный диагноз, висящие на магнитиках.
А внутри холодильника… гнила невероятно дорогая еда. Элитное мясо, красная рыба, баночки с дорогой икрой, засохшие суши. Она покупала всё это, обманывая себя, надеясь, что наступит день, когда она сможет поесть.
В гостиной прямо на полу лежал голый матрас. Видимо, настал момент, когда она уже не могла дойти до спальни. На ткани остались жуткие, въевшиеся следы: бурые пятна блевотины, разводы засохшей крови и куски непереваренной пищи.
Я зашел в ванную, и под моими ботинками раздался мерзкий хруст. Пол не было видно. Он был сплошным ковром усыпан окурками и пустыми пачками из-под сигарет — я насчитал их около сорока. Она сползала сюда по кафелю и курила одну за другой.
Но поверх окурков лежал другой ковер. Черный. Из длинных человеческих волос. Она не просто теряла их, она вырывала их из себя клоками, с мясом, пытаясь заглушить боль в теле. В туалете унитаз был залит засохшей кровью, блевотой и дерьмом. Тело отказывало. Оно отторгало само себя.
Вскоре пришла хозяйка квартиры. Брезгливо морщась и прикрывая нос платком, она стала рассказывать нам историю о девушке, которая здесь жила. По её словам, квартирантка была «тихой серой мышкой». Скромная, незаметная, слова лишнего не скажет. Но потом тяжело заболела. Мучилась здесь одна, за запертой дверью. А потом просто пропала. Вышла и не вернулась. Тела так и не нашли.
Я заглянул в гардеробную этой «тихой мышки». И обалдел.
В углу стоял полноценный, дорогущий набор для гольфа (на который алчная хозяйка тут же положила глаз). Висели брендовые шмотки. А на полках… кошачьи ушки, мягкие наручники, откровенное кружевное белье и тяжелая кожаная плетка с надписью «SLAVE» (Рабыня). В этой забитой, гниющей заживо женщине кипели такие тайные, темные страсти, которые умерли вместе с ней.
Там же, на полке, лежал зарядный кейс от AirPods. Я открыл его. Внутри был только *один* наушник.
А затем я открыл дверь в её комнату.
Именно здесь концентрация отчаяния была такой, что у меня заслезились глаза. Шторы были плотно, наглухо задернуты. В комнате стоял глухой полумрак, как в склепе. Прямо на полу валялась опрокинутая настольная лампа. Она была включена. Её неестественно яркий луч бил прямо по полу, выхватывая из темноты кучи пустых бутылок из-под воды, недоеденную доставку и десятки… десятки пустых, выпотрошенных пачек мощнейшего обезбола.
Кровать представляла собой алтарь чистого безумия. Белая простыня была покрыта пятнами крови, рвоты и говна. Прямо в этом месиве валялась использованная туалетная бумага, скомканная слабеющими пальцами.
Но мой взгляд приковало другое.
На самом краю грязной подушки лежал второй наушник AirPods. Белый. Чистый.
У меня по спине пополз ледяной пот, когда я осознал это. Почему один? Что она слушала в этом абсолютном мраке, умирая в собственной блевотине? Музыку? Или она намеренно оставила одно ухо свободным... потому что кто-то всё это время разговаривал с ней из темноты комнаты?
А на столе светился монитор компьютера. Он не ушел в спящий режим. Он был включен и ждал. В комнате, где всё остальное уже умерло, этот тусклый свет экрана казался мне глазом, который смотрит прямо на меня. Рядом валялась куча косметики, лекарства, её телефон, наручные часы, документы и личный дневник.
Я шагнул к столу, чувствуя, как воздух густеет, превращаясь в желе. Я протянул руку и коснулся дневника.
И тут реальность треснула.
Это был не звук в комнате. Это был ментальный удар огромной силы. Нечеловеческий вопль ярости, боли и бесконечного страдания пробил мне череп изнутри. Лёгкие сжало железными тисками, воздух выбило из груди, и я рухнул на колени прямо в этот мусор. В глазах потемнело.
А потом прямо в моей голове раздался голос. Ледяной, металлический, потусторонний. И он говорил на чистом английском — языке, которого эта кореянка при жизни вообще не знала:
«GET OUT. GET OUT NOW. THIS IS MINE. YOU DON'T TOUCH.»
Я не помню, как подорвался с пола. Я вылетел из спальни, снося всё на пути, и с ноги захлопнул за собой дверь. В этот же момент в моей голове загалдели бесы — сущности, с которыми я работаю в своей эзотерической практике. Они сорвались на визг: «Брат, уходи! Мертвячка злая, голодная! Ничего не бери! Скажи своей бабе, чтоб ничего не трогала, иначе она увяжется за вами!»
Мы заканчивали уборку в бешеном темпе. Хозяйка квартиры приказала нам отсортировать дорогие вещи покойной — гольф, технику, шмотки — она решила забрать их себе в счет долгов. Мы паковали всё это трясущимися руками, лишь бы быстрее свалить из этого проклятого места.
Мы уехали. Но вечером дома выяснилось страшное. Моя девушка, которая работала со мной, выложила на стол старые корейские монеты.
«Смотри, нашла там на полу, случайно в карман сунула», — сказала она.
Ночью мертвячка пришла за своим.
Я проснулся в три часа ночи от того, что комната вымерзла. Изо рта буквально шел пар. Меня парализовало — тот самый жуткий сонный паралич, когда твой мозг орет, а тело мертвое. В абсолютной темноте я услышал шаги.
Скрип.
Тяжелый, шаркающий звук босой ноги по паркету.
Пауза. Скрип.
Она медленно обходила нашу кровать по кругу.
А потом воздух над моим правым ухом пришел в движение. Я почувствовал невыносимую вонь — смесь дорогого сладкого парфюма и тошнотворного запаха гниющего мяса. Раздалось дыхание. Тяжелое. Сиплое. С влажным бульканьем где-то в порванных легких.
Она нависла надо мной. В тусклом свете из окна я увидел её изломанную, неестественно худую фигуру. Голова с жуткими кровавыми проплешинами, откуда она сама с мясом выдирала волосы. Я лежал, не в силах даже моргнуть, пока её невидимое, но физически ощутимое ледяное тело вдавливало мою грудную клетку в матрас.
И тогда она заговорила. Не в моей голове, как днем, а физически — прямо мне в ухо. Мертвый, булькающий шёпот на корейском, от которого кровь застыла в жилах:
— «내 거... 돌려줘...» (Нэ го... толлёджво...)
«Верни... моё...»
Она не просила. Её ледяные пальцы, которых я не видел, но чувствовал каждой клеткой, сдавили мне горло. Если я не отдам, она заберет мою жизнь вместо своих паршивых монет.
Утром, едва рассвело и хватка сущности ослабла, я подорвался с кровати. Схватил эти проклятые монеты, купил водку, рис, мясо и помчался на старое корейское кладбище. Я знал, что нужно делать.
Нашел заброшенную могилу. Бросил монеты на сырую землю, поставил еду, щедро вылил водку прямо на холмик. Я не молился. С такими сущностями нельзя показывать слабость. Я приказал, вкладывая в слова всю свою волю:
— Твоё — здесь! А чужое — там! Забери свое и убирайся! Не смей ходить за мной. Оставь нас в покое. НИМА!
Воздух вокруг могилы дрогнул. Та невыносимая бетонная тяжесть, которая висела на моих плечах со вчерашнего дня, вдруг резко спала. Я физически почувствовал, как невидимые когти разжались. Мертвячка приняла откуп.
Позже мы выяснили, что корейская полиция благополучно закрыла её дело. Тело так и не нашли. А алчная хозяйка квартиры, скорее всего, спокойно пользуется её набором для гольфа и распродает дорогие вещи, даже не понимая, какую некротическую грязь и какое проклятие несет на себе каждый предмет из этой спальни.
История закончилась?
Для полиции — да. Для хозяйки — да. А для меня — нет.
Мне до сих пор снятся кошмары. Я просыпаюсь в холодном поту, потому что снова стою в этой проклятой квартире в Сувоне. Я снова вижу этот одинокий белый наушник на окровавленной подушке. Вижу светящийся во мраке монитор, горы мусора, пустые пачки обезболивающего и чувствую ту самую липкую, свинцовую атмосферу абсолютно безнадежного, нечеловеческого одиночества.
Я пишу это, и у меня холодеют руки. Потому что ад — он не под землей. Он за закрытой дверью. Совсем рядом.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 14:04
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Клининг квартира старуха болезнь одиночество авторская история