Дружба
Был баран. И был козёл. Жили они в одной избе. Нет, не в избе — в сарае. Дощатом, щелястом, с дырявой крышей, сквозь которую звёзды видны, но звёзды эти не небесные, а какие-то косые, злые: смотрят сверху и усмехаются.Барана звали Боря. Козла — Кеша.
Боря был белый, курчавый, с глазами мутными, как невымытые стаканы в дешёвой столовой. Кеша — серый, с бородой клинышком, с рогами винтообразными, как штопор, которым открывают портвейн перед тем, как запить им отчаяние.
Они были друзьями. Не как люди — люди дружат по расчёту или по привычке. А они — по-настоящему. Ложились рядом, в одну кучу соломы. Жевали один и тот же хлеб, который хозяйка кидала им через порог, не глядя, будто собакам. Дышали одним холодным воздухом, в котором пахло прелой травой, мочой и безнадёгой.
И разговаривали.
Не словами — мычанием, блеянием, вздохами, поворотом головы. Боря клал морду на Кешину холку, Кеша терся рогом о Борин бок — и всё понимали. Что завтра опять холодно. Что хозяйка опять не принесла сена. Что в избе трое детей — вечно голодные, вечно орущие, вечно тянут руки к чужой еде, которой нет.
— Доживём до весны, — говорил Кеша. (Боря переводил вздох: да, доживём.)
— А потом? — спрашивал Боря. (Кеша прядал ухом: а потом посмотрим.)
Весна была их надеждой. И их приговором.
Это случилось в субботу. Боря помнил этот день по запаху: пахло талым снегом, навозом и железом. Железом пах нож, который хозяин точил с вечера. Всю ночь Боря не спал — слушал, как скребёт брусок по лезвию. Кеша спал. Кеша всегда спал крепко, без снов.
Утром хозяин пришёл не один. С ним был сосед, дядя Витя, с лицом цвета прошлогоднего сала. В руках у соседа — верёвка. У хозяина — тот самый нож. И ещё какой-то крюк, ржавый, мясницкий.
Кеша открыл глаза. Посмотрел на Борю. Боря смотрел на хозяина. Хозяин смотрел на Кешу.
— Этого, — сказал хозяин и кивнул.
Всё. Без приговора, без прощания, без «прости, брат, нужда». Просто — «этого».
Кеша не брыкался. Он замер. Встал как вкопанный, опустил голову, сложил уши трубкой. Он знал. Он всегда знал, чем кончается дружба с человеком. Дружба — это пока ты даёшь молоко, шерсть, тепло. А когда перестаёшь — ты мясо.
Верёвка затянулась на шее. Кеша шагнул за соседом. Не упирался. Зачем? Упираются те, у кого есть надежда. А у Кеши был только Боря. А Боря стоял в углу сарая, прижавшись к стенке, и не мог пошевелиться.
Он слышал, как за дверью взвизгнул Кеша — один раз, коротко, не по-козьи, а как-то по-детски, обиженно. Потом звук — глухой, мокрый. Потом — хруст. Потом — тишина.
И запах. Железный, горячий, солёный. Запах крови, которая раньше была внутри, а теперь снаружи, на снегу, на руках хозяина, на ржавом крюке.
Боря смотрел в щель. Видел, как с Кеши сдирают шкуру — легко, как чулок. Как отделяют голову — она упала в таз, и глаз Кешин, жёлтый, с вертикальным зрачком, смотрел прямо на Борю. И моргал.
— М-м-м, — сказал Боря. Это значило: «Прощай».
Глаз моргнул второй раз. И застыл.
В ту ночь Боря не лёг. Стоял посреди пустого сарая, смотрел на голые доски, где ещё вчера лежал Кеша, и ждал. Чего — сам не знал. Может, чуда. Может, конца света. Может, просто утра, чтобы всё забыть.
Не дождался.
Около полуночи ветер переменился. С запада потянуло холодом, потом — дымом, потом — чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего у Бори закружилась голова. Он принюхался. Это пахло не едой. Это пахло тем, что было едой. Кешей. Кеша варился в печи. И запах этот поднимался к небу, а с неба — падал обратно, уже другим, густым, как кисель, и липким, как паутина.
Боря закрыл глаза. Открыл.
Перед ним стоял Кеша.
Не козёл — тень. Прозрачная, как вода в луже. Сквозь него видна была стена сарая. И только глаза — жёлтые, светящиеся, немигающие — не исчезали. И борода. И рога — те самые, винтообразные, только теперь чёрные, как головёшки.
— Здравствуй, Боря, — сказала тень. Голос — как скрип половицы под чужим шагом. — Ты не боишься меня?
— Не боюсь, — сказал Боря. (Он и правда не боялся. Чего бояться того, кого ты любил? Даже мёртвого.)
— А они будут бояться, — сказал Кеша. И улыбнулся. Улыбка у него была — щель в заборе, червивая. — Они меня съели. Теперь я буду есть их. Не телом — душой.
И исчез.
Первым умер хозяин. Через три дня. Просто сел ужинать, отрезал кусок мяса (того самого, Кешиного), поднёс ко рту — и замер. Глаза — в потолок. Рука — с ножом. А изо рта — ни звука. Так и сидел, с открытым ртом, пока жена не закричала.
— Козёл, — сказал фельдшер, приехавший через час. — У него сердце, наверное, было слабое. Козлятина жирная, вот и…
— Козлятина, говоришь? — спросила тень Кеши, стоя за спиной фельдшера. И фельдшер, не поняв почему, поехал домой и три дня блевал. Не от отравы — от ужаса, который вдруг поселился у него в печени.
Второй умерла хозяйка. Она мыла полы. Ведро с водой вдруг стало тяжёлым, как чугун. Она нагнулась — и увидела в воде не своё лицо. Козлиное. С бородой. С рогами. И глазами, которые смотрели из ведра с такой любовью, от которой волосы становятся дыбом, а потом выпадают.
Она закричала. Побежала к двери. На пороге поскользнулась — на том самом месте, где три дня назад кровь Кеши пропиталась в доски. Ударилась головой об угол печи. И всё.
Третьими умерли дети. Не сразу. Сначала им снились сны: белый козёл, серый козёл, козёл с человечьими глазами, козёл, который говорит голосом матери. Потом они перестали есть. Потом перестали выходить из дома. Потом перестали просыпаться.
Врачи сказали: «Неизвестная инфекция».
Соседи сказали: «Порча».
А Боря, который всё это время стоял в сарае и смотрел в щель, сказал:
— Кеша, хватит.
Но Кеше было мало.
Через неделю в избе было пусто. Боря остался один. Сарай стоял открытый, дверь хлопала на ветру, сено разметало, в углу валялась Кешина шкура — серая, жёсткая, с дырой на боку.
Боря вышел. Не через дверь — через забор. Перепрыгнул, хотя бараны не прыгают. Но Боря прыгнул. Потому что если ты видел, как твоего друга режут, а потом его призрак убивает всю семью — ты и не такое сможешь.
Он побежал в лес. Лес стоял чёрный, тихий, с ветками, как пальцы. Трава — по брюхо, холодная, мокрая. Боря бежал, пока не упал. Лёг под сосной. Закрыл глаза.
Пришли волки. Трое. Глаза зелёные, языки розовые. Старый, с ободранным ухом, сказал:
— Баранина.
И они съели Борю.
Быстро. Почти без боли. Только в самый последний момент, когда зубы сомкнулись на шее, Боря услышал голос — далёкий, тонкий, как комариный писк:
— Прости, брат. Я не хотел. Я думал, они только меня. А ты ни при чём.
Это был Кеша. Но поздно.
Волки наелись. Легли под сосной, сытые, довольные. Старый облизнулся и сказал:
— Хороший был баран. Нежный.
Ночью старый волк проснулся от того, что кто-то стоит над ним. Дышит. Тепло. Не горячо — так, как из подвала тянет.
— Спасибо, что съели его, — сказала тень. — Теперь он со мной. А вы — будете с голодом.
И всё.
Утром волки проснулись с пустыми животами. Хотя ели. Им хотелось есть. Они пошли на охоту — нет добычи. Пошли к деревне — собаки не лают, куры спят, косяки перерезаны неведомой силой. Через неделю старый волк сдох. Просто лёг и не встал. Молодые разбежались кто куда, но и там их настиг голод. И страх. И запах козла, который шёл за ними по пятам, хотя никакого козла не было.
Кеша стал духом. Не лешим — лешие в лесу порядок любят. А Кеша любил беспорядок. Он путал тропы, забирался в избы к тем, кто когда-то смеялся над ним, кто кидал в него камнями, кто говорил: «Козёл — он и есть козёл». Он портил молоко, сушил колодцы, сворачивал шеи курам не для еды, а просто так, от злости.
Дети в деревне перестали ходить в лес. И не потому, что родители запретили. А потому, что в лесу их кто-то звал. Тоненько так, ласково: «Иди ко мне, я тебе травку покажу, сладкую». А кто откликался — тот возвращался с глазами мутными, с головой, повёрнутой набок, и блеял по ночам. Не плакал — блеял.
Его потом лечили бабки, шептали, крестили, но толку было — как от козла молока.
А Боря теперь с Кешей. Тоже дух. Только белый, курчавый, тихий. Он не мстит. Он просто стоит на поляне, смотрит на ту избу, где их когда-то держали, и ждёт. Чего — не говорит. Может, нового друга. Может, конца света. Может, просто утра, чтобы забыть.
Но утро не наступает. Потому что Кеша не даёт солнцу вставать над тем местом. Он закрывает его рогами. Чёрными, винтообразными. И говорит:
— Пусть помнят. Пусть не спят. Пусть каждую ночь слышат, как скребёт нож о точило.
И они слышат.
Даже те, кто не виноват. Потому что виноваты все. Хотя бы тем, что прошли мимо.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 13:24
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: баран козёл месть авторская история