Кликуша
Случилось однажды событие одно......Я вам расскажу, а вы сидите тихо, не перебивайте, чай пейте мелкими глотками, потому что такое не каждый день случается. Да и не каждый год. И вообще, лучше бы не случалось, но раз случилось — надо помнить, чтоб детям рассказать, а детям — внукам, а внукам — кто там ещё будет, камни, пыль, ветер.В общем. Отец Димитрий. Знаете такого? Ну как же, высокий, худой, борода кустиком, глаза голубые — как два озера бездонных. Батюшка строгий, но справедливый. Прихожанки его боялись и любили. Любили — потому что красивый. Боялись — потому что видел всё, даже то, что вы под подолом спрятали. И не про подол речь, про душу.
И вот привели к нему как-то бабу. Ну как бабу — бабища, метр восемьдесят, кости широкие, руки как лопаты, глаза — щёлочки, а из щёлочек этих — такая тоска, что хоть волком вой. Звали её Клавдия. Клава. Кликуша Клава. Звучит? То-то.
Привели её три старухи из соседней деревни. Сами мелкие, сухонькие, в платочках, как три поганки на пеньке. И причитают:
— Батюшка, спаси, родимый. Всю деревню перебулгачила. Кричит, катается, матом ругается — страсть господня. А вчера в церковь зашла — свечи погасли. Все разом. Четыре штуки. И одна даже дымить начала.
Отец Димитрий очки поправил — он не носил очки, это я так, для красного словца, он просто глаза прищурил — и говорит:
— Ведите.
Заходят в избу. Ну, изба как изба: печь, лавки, половицы скрипят, иконы в углу, лампада горит. А в углу, на полу, сидит Клава. Ноги скрестила, голову свесила, бормочет. Бормочет не по-нашему, не по-русски, а так — булькает, как кипящий борщ, когда крышкой придавило.
Отец Димитрий подошёл. Спрашивает:
— Как тебя зовут?
Молчит. Булькает.
— Я спрашиваю, как тебя зовут?
А она голову поднимает. Глаза — белые. Совсем белые, зрачков нет. И голос — чужой. Низкий, густой, будто из бочки. И говорит:
— А иди ты, поп, в жопу. Со всем своим ладаном.
Старухи охнули. Одна — та, что в синем платке, — вообще на пол осела. А отец Димитрий даже бровью не повёл. Он три года на Камчатке служил, там такое видел — эта Клава ему показалась детским садом.
— Изыди, — говорит. — Именем Господа нашего Иисуса Христа.
А Клава — хохотать. Так хохотать, что стёкла задребезжали. Хохочет и по полу катается, руками-ногами дрыгает, как жук перевёрнутый.
— Христом пугаешь? — голосом тем, утробным. — А Христос твой где сейчас? В раю сидит, ножки свесил. А я здесь. С тобой. В этой бабе. Жирной, дурной, вонючей. Хорошее местечко, ничего не скажешь.
Отец Димитрий молча достал крест. Большой, медный, тяжёлый. Как достал — Клава заверещала. По-звериному так, по-собачьи, что у меня, пока я это пересказываю, до сих пор мурашки по загривку.
— Не подходи! — орёт. — Не подходи, поп! Я Абара! Я седьмой легион! Я тысячи лет в земле лежал, пока вы, людишки, грешили и плодились!
Отец Димитрий подошёл. Положил крест ей на голову. Она — затихла. Вся. Даже дышать перестала. Старухи замерли. Я замер. Время замерло.
Минута. Другая. Третья.
А потом Клава открыла глаза. Свои. Человеческие. Серые, усталые, с красными прожилками. И заплакала.
— Батюшка, — говорит. — Батюшка, прости. Сама не своя. Он во мне. Он говорит, что не уйдёт. Что тут ему нравится.
— Что ему нравится? — спрашивает отец Димитрий.
— А всё, — говорит Клава. — Ему нравится, что я злая. Что я мужика своего довела до могилы. Что детей не люблю. Что водку пью и матерясь. Говорит — хорошая упаковка, не хочет вылезать.
Отец Димитрий крякнул. Посмотрел на иконы. Лампада мерцала, так себе, нехотя, будто тоже боялась.
— А ты, — говорит Клаве, — хочешь, чтоб он вышел?
— Хочу, — шепчет. — Убейте меня, хочу.
— Тогда давай договоримся, — говорит батюшка. — Ты постишься три дня. Ты молишься три дня. Я тоже молюсь. На четвёртый — приду с причастием. Если не выйдет — будем дальше думать.
Три дня прошли. Я у старух спрашивал — что в избе творилось? Они крестились и молчали. Одна только, та, в синем платке, шепнула: «Из-под двери ладаном пахнет, и голоса два: один плачет, другой матом кроет».
На четвёртый день отец Димитрий пришёл. Взял святую воду, крест, Евангелие, ризу надел — всё как полагается. Входит. А Клава сидит на лавке, причёсанная, в чистой рубахе, руки на коленях.
— Готова? — спрашивает.
— Готова, — отвечает Клава.
И тут началось. Я такого не видел. Она забилась, закричала, извивалась, как уж на сковородке. Голосом чужим орал Абара: «Не отдам! Моя! Я её с двенадцати лет веду! Я её мать в могилу свела! Я её ребёнка загубила ещё в животе! Это моя собственность!»
А отец Димитрий читал «Отче наш». Потом «Богородице Дево, радуйся». Потом «Да воскреснет Бог». Читал и кропил. Кропил и крестил.
И в какой-то момент Клава вдруг выгнулась дугой — так, что лопнул ворот рубахи — и затихла. И изо рта у неё вылетело что-то. Не дым, не пар, не мошкара — а так, тень. Чёрная, плотная, со стуком когтей по половицам. Пробежала до порога, задержалась, будто обернулась, и — исчезла. Только иконы в углу качнулись.
Упала Клава на пол. Без сознания.
Отец Димитрий сел на лавку. Белый как мел. Руки трясутся.
— Ну что, — говорит, — кажется, выгнал.
Клава очнулась через час. И ничего не помнила. Спросила только: «Батюшка, а почему у меня голова такая тяжёлая?» Он не ответил. Улыбнулся и ушёл.
Через месяц Клава пришла в церковь. Поставила свечку, поклонилась. Взяла благословение. И уехала в город — к тётке. Говорят, устроилась на фабрику, вышла замуж за вдовца, родила мальчика. Назвали Димитрий — в честь батюшки.
А отец Димитрий ещё десять лет служил. Потом умер. Тихо, во сне. Перед смертью попросил положить с ним тот самый медный крест.
Крест положили.
А Клава приезжала на похороны. Стояла у гроба, плакала, шептала: «Спаситель ты мой, спаситель». Её дочка — ей тогда шесть было — спросила: «Мама, а кого ты спасителем зовёшь?» Клава не ответила. Только перекрестилась.
Вот и думай теперь, есть бог или нет его? Кто знает .
Конец....
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 09:39
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Одержимая демон экзорцизм батбшка авторская история