Весна голодная
Уж лет семь, как Пустынь перенесли ближе к «железке». Теперь Новая Пустынь — это не затерянная в глуши деревенька, а крепкий посёлок при станции: вокзал, почта, «Пятёрочка» и пункт выдачи Wildberries — цивилизация, одним словом. А в старой Пустыни, до которой километра четыре по разбитому тракту, остался дед Макар.
Вредный старик наотрез отказался переезжать. Дети грозили, что не появятся, участковый пугал, что вывезет силой, почтальон ворчал, что не понесёт пенсию. Макар упёрся. Будто нарочно над людьми измывался. Сыновьям деваться некуда — отец всё-таки — и они исправно доставляли провизию. После каждого бурана наведывались егеря и спасатели, да и почтальон, хоть и с матерком, а на перекладных добирался — как-никак служба. А старик и слова доброго не скажет: фыркнет, повернётся задом — мол, не звал я вас, сами припёрлись.
Его и раньше сторонились. Молчун нелюдимый, взгляд исподлобья, к нему обратятся — буркнет в ответ «да» или «нет», а всё равно что обхает. Люди поговаривали: колдун не колдун, а глаз у него нехороший. С кем столкнётся — у того обязательно неприятность приключится. А ещё шептались, будто дед к старым идолам в лес шастает — жертвы носит.
Теперь и вовсе одичал Макар — встретит турист такого в лесу, так решит, что леший привиделся. Однако сыновья отца не забывали. Особенно старший: с внуком Артёмкой частенько наведывался. Вот с внучком-то у Макара полная идиллия. Сызмальства тянулся к деду. Родная мать так не утешала младенца, как этот мрачный старик: проведёт шершавым пальцем с чёрной кромкой сломанного ногтя по розовой щёчке — и ребёнок затихает, улыбается, сопит сладко.
А потом дед и вовсе стал брать его в лес на целый день. Посадит карапуза на шею — и подались. Будто связь меж ними особая. Дед — молчит, и внук при нём ни слова. Словно мысли друг друга читают. Парнишке уж десять, а всё так же к деду липнет. Вот и ездит старший сын по выходным да на каникулах к отшельнику — не столько из сыновьей заботы, сколько потому, что Артёмка изводит:
— Когда к деду? Ну когда к деду?
* * *
К вечеру приехали: отец, дядя и Артёмка. Пока взрослые выгружали припасы — банки тушёнки, мешки с картошкой и сахаром, — мальчишка сбегал на реку. Лёд ещё стоял: серый, ноздреватый, у берегов придавленный тёмной водой.
— Завтра пойдёт, — пообещал Макар, когда уже в сумерках Артёмка помогал разбирать припасы.
— Ого! — воскликнул внук, заглянув в холщовый мешок, примёрзший в лужице крови к крыльцу. Он был набит дичью: глухари, тетерева, селезни.
— Деда, я на все каникулы приехал. Возьмёшь на тетеревиный ток?
Старик лишь прищурился, молча улыбнувшись углами глаз, крепко перевязал мешок и отставил его в тень, подальше от двери.
Ранним утром разбудил страшный хлопок. «Началось!» — подскочил Артём. Глянул на кровать деда — пусто. Ушёл, не разбудил!
Река уже вовсю грохотала. На ходу натягивая куртку, Артём выскочил из дома.
— Высоты держись! К берегу не лезь! — донеслось из сеней сонное ворчание отца. — И за Медвежий камень ни шагу, слышишь?
— Знаю! — крикнул мальчишка уже со двора и припустил к обрыву.
Он встал на круче, прямо над речной петлёй. Ледяные громады вспучились на изгибе, гора из голубых, сверкающих на солнце кристаллов росла на глазах — и вдруг рухнула. Взорвался фонтан брызг, лес накрыло громовой канонадой. Ревущий горный напор вскрывал реку, панцирь лопался, словно связка петард, извергая фейерверки воды и льда.
Артёмка орал от восторга вместе со стихией. Опьянённый её мощью, он нёсся по сухой бровке берега — всё дальше и дальше по течению.
Он не сразу заметил, как сухая трава под ногами сменилась чавкающей жижей. Прыжок — и Артём по колено ухнул в рыхлый мокрый сугроб.
— О нет... — с досадой ударил он кулаком по бедру.
Бесснежная тропинка закончилась. Дальше берег понижался, превращаясь в месиво талого снега и воды. Артём оглянулся в надежде найти обход. Боевой задор мгновенно утих. Медвежий камень, за который даже с дедом никогда не ходил — давно позади
Старики пугали: за камнем — запретная земля. Древние капища, старые идолы и злобные духи, что сожрут любого нарушителя. «Обычные страшилки для ребятни», — убеждал себя Артёмка, вытаскивая ноги из ледяной каши. Сапоги хлюпали, штаны промокли до пояса, ноги ломило от холода.
Выбравшись на сухое пятно земли, он первым делом скинул обувь. Мальчишка растёр озябшие ступни, мужественно снося пытку тысяч иголок. Стащил майку, разорвал её пополам и умело, как учил дед, обмотал ноги портянками. Тепло вернуло уверенность. Чего бояться? Не старых же деревяшек.
Он обулся, поднялся и — оцепенел.
Прямо за его спиной стоял идол. Чёрный деревянный столб с вырезанным лицом: узкие глаза, прямой нос и высеченная коса. «Богиня», — мелькнуло в голове. Противный озноб пробежал по позвоночнику. Артём попятился, лихорадочно подбирая куртку. У подножия идола лежал холщовый мешок в бурых подтёках. Из раскрытого узла свисала изумрудно-зелёная голова селезня. Это был не единственный дар: рядом полусгнивший лосиный череп и какие-то зловонные куски плоти.
Артёма скрутило в спазме тошноты. Отдышавшись, он утёр рот рукавом и тут увидел это.
Из леса, с пригорка, спускалось… бревно. Будто ожил и поднялся на дыбы старый поваленный ствол. Обломки сучьев походили на скрюченные руки, переплетённые корни — на ковыляющие ноги. Оно двигалось медленно, волоча за собой что-то нанизанное на ветки.
Артём зажал рот ладонью. В голове зазвучали наставления деда: «Зверь страх чует, запаникуешь — пропал». Он очень медленно отполз за толстую берёзу. Почти врос в ствол, отметив направление ветра.
Когда «бревно» приблизилось к идолу, в бороздах коры проступило лицо: плоское, недоброе. «Леший», — осенило парнишку. Существо доковыляло до чёрного столба и швырнуло свои подношения. Артём разглядел облезлую тушу волка, лису и развороченные останки кабана.
Очередной хлопок на реке заставил мальчика моргнуть. Мгновение — и Лешего уже не было. Лес стоял как прежде: голые стволы, корявые тени. Только на снегу у идола лежали дохлые звери.
В рёв ледохода вплелось новое — чей-то утробный вопль. Артёмка обернулся к реке. Мощный удар из глубины взломал пласт льда. Фонтан ледяной крошки, воронка тёмной воды — и на обломки льдины стало выбираться другое чудище. Огромное, чёрное, похожее на гориллу, покрытую тиной и длинными водорослями.
Водяной! Он выкарабкался на льдину, с наслаждением расправил спину и встряхнулся. А затем, с грацией выдры, вновь скользнул в поток. Через минуту Водяной показался у самого берега, долго возился в корягах, вытягивая что-то тяжёлое. Затем ловко запрыгнул на кручу и вышел на тропу.
Артёмка от ужаса едва не выскочил из укрытия, но будто кто-то невидимый навалился и удержал его. Мальчик лишь чуть-чуть сдвинулся, чтобы ветер не выдал его запаха.
Покрытая тиной тварь тащила утопленника. Скинула поклажу к идолу, а сама… пролилась в лужу и стекла обратно в реку грязным ручьём.
Артём ещё долго выжидал. Река ревела уже где-то далеко за поворотом, солнце играло в лужах. Мальчик осмелел, сделал шаг. Дрожащие ноги не послушались, он осел — и очень вовремя.
Из того самого сугроба, в котором он недавно тонул, поднялся зверь. Шатун?! Неужели он наступил прямо на берлогу?
Взлохмаченный зверь неловко барахтался в снегу. Лапы то и дело подламывались, зверь, как пьяный, заваливался на бок. На истощённом теле торчали кости, всклокоченная шкура болталась на них, как бельё на прищепках. Однако это был не медведь, а какая-то непонятная помесь косолапого, росомахи и волка.
Кое-как зверь добрался до сваленной падали. Сначала, не в силах кусать, он слизал полужидкие останки. Но вскоре мощь прибавилась, и голодный зверь набросился на еду. В мгновение был разорван мешок, от селезней с тетеревами лишь разлетелись разноцветные перья.
И тут зверь стал преображаться.
Шкура лопнула и спала. Под ней показались человеческие руки, ноги, белая кожа. На месте костлявого загривка рассыпалась густая копна светлых волос и прикрыла женскую наготу. Лица мальчик не видел — она сидела к нему спиной и громко чавкала, пожирая утопленника. Артёмка видел, как легко, словно хорошо проваренная курочка, отделяются от костей куски раздутой плоти.
И пока она ела, из бурой прошлогодней листвы прямо на глазах пробивалась яркая изумрудная травка. На берёзе, за которую он прятался, лопались почки, а молоденькая ёлочка украсилась нежно-розовыми шишечками.
Богиня насытилась. Когда она встала, вокруг не осталось и крупицы снега — всё окутала прозрачная, золотисто-зелёная вуаль. Она повернулась. Артёмка зажмурился — по-детски, наивно: «я её не вижу, значит, она меня тоже».
Тёплый ветерок, пахнущий медуницей и прелой землёй, коснулся лица. Мальчик открыл глаза. Перед ним стояла Лёля. Прекрасная, белокурая, сияющая богиня Весны.
— Ты ведь никому не скажешь, что видел меня? — нежно, словно ручеёк, проворковала она.
Артёмка отчаянно закивал. Хотел крикнуть: «Нет! Никогда!», но из горла вырвалось лишь неясное мычание.
Богиня взмахнула руками, откуда ни возьмись вспорхнула в синее небо стайка голубков, и звонкий смех эхом раскатился над рекой.
Артёмка больше не проронил ни слова. Мальчик остался немым.
И через несколько лет уже про него говорили: «В лесу один живёт. Колдун не колдун, а лучше сторониться. К идолам ходит, жертвы носит».
Автор - Veta.DarkTales.
Источник.
Ключевые слова: Пустошь дед внук весна идол жертвоприношение