В чужую жену бес ложку мёда кладёт

Давно уже Григорий на Тосю заглядывался, и то дела ему нет, что замужем она, совсем голову потерял, как чумной ходит. А началось всё в прошлом году, на покосах.

Тоськин-то муж тогда ногу поранил шибко, день ещё вышел в луга, а к вечеру совсем худо стало - распухла нога, что бревно. Ну и на следующий день остался он дома. Тоська сбегала к бабке Никитишне, та в травах толк знает да разбирается во всяком таком. Запарила Никитишна в горшке какие-то листья, да велела ногу обложить и тряпицей обернуть. Дня через три, мол, как рукой снимет.Так и сделала Тоська. И с утра в луга одна пошла. Ну как одна, известное дело, с бабами. Да без супруга. Тогда-то и случилось всё.
Наработались за день деревенские, устали. Некоторые тут же ночевать решили, в стогах, а иные домой засобирались, и Тоська посреди их. Да перед тем, как в деревню пойти, решили девки освежиться, искупнуться в озере. Каким уж макаром туда Гришку занесло, непонятно. Но не нарочно он там оказался, то ли замешкался да отстал от мужиков, то ли по нужде в кусты залез, но пока он выходить собирался, девки-то уже в воду и попрыгали, его и не заприметили. Смеркалось уже.

А уж вот дальше всё, конечно, нарочно было. Да и какой дурак не полюбуется на женскую красоту, будучи уверенным в том, что его никто не видит? Много ль таких среди вас? То-то же, неча и осуждать.

Выглядывает Григорий потихоньку из-за веток, глядит, как бабы сарафаны скинули да в воду бросились плескаться, а Тоська на камень села, потянулась так сладко, посидела малость, рубаху неторопливо стянула, косу распустила и пошла, качая бёдрами к озеру. Словно в первый раз тут Гришка её увидел.... Как по темени ему обухом стукнули. До чего красива девка!
Опомнился он, лишь когда бабы на берег стали выходить. Выбрался потихоньку из кустов на тропку, стараясь не шуршать, да заспешил к деревне, пока не приметили его.

Спалось ему в ту ночь плохо, точнее вовсе не спалось. Всё Тоська перед глазами стояла. Как идёт она, длинноногая, стройная, с русалочьими длинными волосами к воде, а на озерной глади лунная дорожка дрожит, золотится, переливается. Входит Тоська в тот лунный свет, а после оборачивается и улыбаясь, манит к себе его, Гришку.

Что делать? Одно слово - наваждение. Отмахнулся Георгий.

- Али мало девок в деревне? Выбирай любую да сватайся.

Парень он видный, да и мать давно плешь проела, когда да когда невесту в дом приведёшь, старшие братья все уж женились, а ты всё ждёшь чего-то.
В последующие дни старался Григорий держаться от Тоськи подальше. На покосе в самый дальний край ушёл, чтобы, как говорится, и глазом не грешить. Да только так ещё хуже, мысли в голову лезут разные, непристойные.

- Тьфу ты, - сплюнул зло Григорий, - Чтоб тебя!

И замахал косой с плеча, и пошёл вперёд всех, мужики аж диву дались, кричат:

- Кака муха бешена тебя укусила, Гришка?

А сами знай себе хохочут. Словно догадываются, что у него там, в мыслях-то, творится. Да никто не ведал, конечно, это уж Гришане померещилось, всё кажется ему теперь, что все знают про его мысли непристойные да беду горючую.
А то и была беда. Втемяшилась Тоська ему в голову, не выбросить. Осень уж пришла, он смурной ходит. И есть не хочется, и работа нейдёт. Всё понимает Гришка, что замужем она. Да ведь как сердцу прикажешь?

А лукавый, сидя на левом плече, ещё и подначивает:

- А что тебе муж? За три года, сколь живут, даже дитя не народили. Разве ж то семья? Да по любви ли она за него старого пошла, ему, чай, уже сорок, вдовец, а Тоське двадцать всего. Соблазнить тебе надо Тоську, а потом уж она не отвертится.

Ангел же с правого плеча укорял:

- Одумайся, Григорий! Не бери грех на душу. Что ж потом будет? Нагуляешься и бросишь, а как узнает кто? Что тогда? Народ за такое и порешить может.

- Жениться я на ней хочу! - отвечал голосу Георгий.

- А кто ж тебе даст жениться? - снова шептал Ангел, - Замужем она.

- Муж не беда, - усмехался, вступая снова в разговор, бес, - Можно и от мужа избавиться при большом желании. И от людского суда уйти. Сбежите с Тоськой с этих краёв, начнёте жизнь новую, распрекрасную. Детей народит она тебе. У её-то старика и с первой женой детей не бывало, а тепереча откуда им взяться? Неплодный он. А бабе счастья нет без детей. Соблазни Тоську!

Тяжёлые думы одолели Григория, взгляд стал хмурый, ледяной. Правду бают, глаза - зеркало души. Коли что недоброе задумал, то лишь глаза и не соврут, не умеют они врать.

Мать Григория заприметила, что неладно с сыном творится. Спрашивает, а тот лишь бурчит в ответ, да отмахивается.
Уж несколько раз караулил он Тоську то в переулке, то за деревней, в поле, то в лесу, пока ещё лето было, всё подловить пытался. Да никак ему не удавалось с ней поговорить. А как солнце на осень покатилось, да ветра подули холодные, так и поймал однажды.

Темнеет рано осенью, холода уж пришли, снежок порхал, шла Тоська от подруги домой. Тут от забора тёмная тень отделилась, да в её сторону шагнула. Испугалась поначалу Тося, потом видит - свой это, отошла, улыбнулась.

- Чего пугаешь, Гришка?

- Не хотел испугать, прости, Тося. Поговорить бы мне с тобой.

- Говори, коль так, - ответила она, показывая белые зубки и блестя весело глазками.

- Люблю я тебя, Тося, жить без тебя не могу, - выпалил Григорий, - Давай сбежим отсюда, а, Тося?!

Покачнулась Тоська в сторону, побледнела, губы платком прикрыла:

- Да что ты болтаешь, Гришка? Аль с ума сошёл? Ведь замужем я.

- Не дурак, знаю, что замужем. Да ведь нет тебе счастья с ним, а со мной будешь как в раю, всё для тебя сделаю. Уедем отсюда, а, Тось?

Замолчала Тося, голову опустила, пальчик свой прикусила, задумалась. А после вскинула на Гришку пылающий взгляд и заговорила горячо:

- Откуда ж ты, Гришенька, мысли такие взял, что худо мне с ним? Что не люб он мне? Замуж меня силком не гнали мать с тятей. Люблю я мужа своего, не дури, Гриша. Опомнись. Девчонок на деревне много, на кой ляд я тебе сдалась!

Тяжело взглянул на Тоську Григорий, задышал с придыхом:

- Знал я, что так скажешь. Да я не тороплю, ты подумай хорошенечко. А я попозжа приду к тебе за ответом.

- Не надо ко мне ходить, Гриша, забудь про такое, - ответила ему твёрдым голосом Тоська и побежала по тропке к дому, скрылась в потёмках.

Григорий же долго стоял ещё, прислонившись к забору, а снег кружил всё сильнее и сильнее, засыпая тропку, деревья и избы, начиналась зима...
Так и не дала Тоська доброго ответа ему, уж сколь раз после того караулил он её. Хоть бы раз взглянула с теплотой, надежду бы дала, нет, всегда взгляд колючий, сердитый. Вот только вроде смеялась с бабами, а только его, Григория, заприметила, тут же и нахмурилась, улыбка с лица сошла, не рада она ему. Невдомёк Григорию, что всё глубже он погружается в дебри, что одуматься бы ему пора да отступиться, так нет. Запретный-то плод сладок. А уж в чужую жену и вовсе бес ложку мёда кладёт, люди говорят.

Видит Григорий, что не добиться ему Тоськи по-доброму, и задумал он дело недоброе, мужа Тоськиного со свету извести. Задумать-то задумал, а как сделать - не знает того, боязно всё-таки, это ведь не порося порешить, а человека. Никитишна, конечно, знает кой-чего в таких делах, да к ней не подступиться, не станет она грех такой на себя брать.

Где же помощи искать? Как сделать дело, да так, чтобы и комар носа не подточил? Не даёт покоя эта дума Григорию, и вот однажды ночью, когда не спалось ему, всплыла в его памяти картина одна - сумерки, в избе лучина горит, бабы шерсть прядут, усевшись на лавках, бабка его старая тут же, тепло в избе, дрова в печи потрескивают, за окном вьюга воет, Гришка сам на полу со щепочками да веточками возится, играет, лет семь ему, не больше, а бабушка его рассказывает соседкам то ли быличку, то ли сказку, много она их знала.

- Жил в наших краях колдун. Шибко много умел он, и помочь, и навредить мог. За помощь денег не брал, а особую плату просил. У каждого свою. И не всегда сразу, мог и через годы уж спросить с человека, всё помнил. Сила его велика была, но и плата была страшна. Не хочу и поминать даже и сказывать вам. Говаривали люди, что мог он душу человеческую себе забрать, и хранились у него в избе, в особом месте куклы тряпичные, в каждой из них чья-то душа жила, до поры до времени, пока колдун не решит , что с ней дальше делать. Да шептались люди, не человек он был вовсе, колдун этот, когда по улице шёл он, следы на земле оставались двупалые. Когда колдун помирать собрался, вздохнули все с облегчением.

Только помереть не мог он, ох и мучался, терзали его бесы за дела его тёмные, ох, как терзали. Кричал он и выл на все лады, так что и к избе его подойти жутко было. По ночам до первых петухов тени чёрные вокруг избы его летали, словно лохмотья рваные, ожившие. В одну из ночей гроза разразилась, а над избой колдуна молнии метались, в ту ночь и помер он. Так люди побоялись его на погосте хоронить, как душу христианскую, покумекали, да и унесли тело его в лес дремучий, сколотили там домовину, да там и оставили. Да только с той поры бродит, бают, бродит по лесу он ни живой, ни мёртвый, ни в том мире, ни в этом. Нет ему покоя. А домовина его стоит нетронутая временем и по сей день, так то.

Встрепенулся Гришка, согнал с себя туман образов забытых, всколыхнувших память его, и вскочив с места, топнул ногой:

- Завтра же пойду в лес! Отыщу ту домовину! А там будь что будет...

Выбрал Григорий день, когда погода встала сухая, жаркая, да и снарядился в лес, будто бы по дрова.

- Да куда ж ты собрался? - подивилась мать, - Ведь у нас три поленницы стоят, да и по осени за дровами-то ездят.

- Я место приглядеть, - буркнул Гришка и, взяв в сенцах топор, вышел из избы, пока старушка-мать не начала расспросов.

Быстро прошёл Гришка через деревню и вышел в луга, за лугами и лес начинался. Берёзки белые обступили опушку хороводом, словно девицы стройные в сарафанах светлых, перебирают косы свои зелёные до пят, улыбаются. Рядом липы медовые в золотом цвету, поразвесили солнечные соцветия, дух стоит сладкий кругом, а над липами пчёлы-труженицы жужжат, стараются, лето оно скоро пролетит, не заметишь, надобно впрок успеть медку запасти.

Залюбовался Григорий этой картиной, даже на душе вроде легче стало, и мысль закралась вдруг - правильно ли я делаю? Не далеко ли зашёл? Ёкнуло внутри - ведь грех... Но тут вновь всплыла в памяти улыбка Тосина, смех её звонкий, стан стройный, и нахмурил Гришка брови, насупился, да быстрым шагом зашагал в лес.

Долго он бродил, сначала по тропкам, а после по нехоженым местам, уходя всё дальше от мира людей, в самую глушь леса, в чащу, пока не понял, что кружит на месте. Остановился Гришка, отдышался, огляделся. Точно, был он уже здесь, вон и коряга знакомая лежит. С досады Григорий пнул трухлявый, тёмный бок. И тут послышался скрежет, словно дверь на петлях ржавых, давно несмазанных, заскрипела. Замер Григорий, не понимая, что тут творится и тут коряга трухлявая заворошилась, заворочалась, закряхтела тяжело и стала подниматься.

Струхнул было Гришка, а после усмехнулся:

- Быстро же ты, братец, испужался!

И, подняв топор, приготовился к встрече с неведомым существом.
Меж тем поднялась коряга, расправила длинные корявые пальцы-сучья, разлепила морщинистые наросты на коре, за которыми показались жёлтые сонные глаза, взглянула сурово на того, кто посмел потревожить её покой, и разинула чёрный гнилой рот:

- Кто ты? Чего рыщешь?

- Григорий я! - выступил парень вперёд, сжимая в руках топорище, и готовый в любую минуту всадить в это чудище острое лезвие.

- Зачем пожаловал?

- Колдуна ищу, домовину его, - ответил Гришка, - Знаешь, поди, где она? Я уже с утра тут и ничего похожего не встретил.

Замолчала нежить лесная, вперилась в Григория жёлтыми своими глазищами, задумалась:

- Впервые вижу, чтобы сами смерть свою искали. Неужто люди нынче так глупы стали?

- Не твоё это дело, - резко крикнул Григорий, - Знаешь, так скажи, где мне его искать, а не знаешь, так и нечего голову мне морочить.

Расхохоталась коряга, широко разинув бездонную чёрную пасть:

- Отчего не сказать, скажу, мне до того дела нет. Да больно ты напористый, таким нахрапом далеко не уйдёшь в лесу. Тут с уважением надобно, с почётом, али не учили тебя старые люди?

- А ты кто таков будешь? - спросил Григорий.

- Лесовик я.

- Это Леший что ли?

- Эка вы молодёжь, неграмотна! Леший в лесу главный, всему голова, а мы, лесовики да лесавки, помощники его, много нас.

- Ну так скажешь про колдуна? - снова спросил Георгий.

- На болоте ищи, - вздохнул тяжело лесовик, зевнул утробным голосом, да опустился неслышно, сложился, свернулся, прикрыл веки и снова стала с виду коряга корягой. И не поверишь, что только что говорила она, коль сам не увидел бы того.

Встряхнул головой Григорий:

- Наваждение какое-то, а всё таки терять мне нечего, пойду-ка и вправду на болото, может и не врал лесовик.

Долго пробирался Гришка сквозь густой и плотный лес, уже вечереть стало, когда вышел он наконец к болоту. Простиралось оно до самого горизонта - голодное, ненасытное, зыбучее. Мошкара вилась тучами над кочками и зарослями камыша, квакали лягушки, за спиной где-то ухнула два раза сова и смолкла.

Осторожно ступая, проверяя дорогу толстой крепкой ветвью, срубленной тут же, пошёл Гришка вперёд, глядя по сторонам - не видать ли где домовины.
Внезапно хлюпнуло что-то сбоку, запузырилось. Оглянулся Гришка, окинул взглядом болотное царство, что там скрывается в сумерках? Не видать ничего, тишина.

Только ступил было Гришка, как снова хлюпнуло что-то, а после смех послышался, неприятный такой, злорадный, да как ухватит что-то Гришку за штанину, так, что упал он прямо в жижу болотную. Вскочил быстро на ноги, взмахнул палкой, обернулся - нет никого.

- Ах ты, нечисть болотная! - выругался Григорий и только повернул голову, как прямо перед ним возник тощий силуэт в лохмотьях. Отскочил Гришка в сторону, а тощая фигура расхохоталась знакомым уже злорадным смехом и затянула писклявым голоском:

- Григорий к нам пожаловал!

- Ты ещё кто будешь? Откуда имя моё знаешь?

- Кикимора я, али не признал? - захихикала тощая.

- Откуда вы все повылазили?

- Мы-то всегда тут жили, спокон веку, а вот ты что тут забыл?

- Али не доложили тебе вместе с именем моим? - передразнил Кикимору Гришка.

- А ты чего такой суровой? - закрутилась, засуетилась вокруг волчком Кикимора, отводя глаза.

- Ушла бы ты с дороги, - рыкнул Гришка и замахнулся на тощую топором.

Глядь, а её уж и нет.

- Я может помочь хочу, - раздался голос со стороны.

Григорий обернулся в сторону, откуда доносился писклявый голосок - Кикимора уже сидела на дальней кочке. В сумерках выглядела она грудой тряпья, из которого торчал длинный тонкий нос и тощие ручонки.

- Тебе какой умысел помогать-то мне?

- Умысел у нас, у нечистых, один, Гришенька, - ответила болотная нежить и снова затряслась в беззвучном хохоте.

- Так сказать аль нет, где домовина-то стоит? Сам ты её не найдёшь, голубчик.

- Показывай уже, - вздохнул Григорий и пошёл следом за Кикиморой, радостно и шустро запрыгавшей с кочки на кочку.

Пока они шли, совсем стемнело, кругом слышались какие-то вздохи, болото жило своей ночной жизнью, кто-то ходил тут кроме них с Кикиморой, то и дело проплывали мимо бледные зеленоватые огоньки, в их фосфорическом свете вспыхивали и гасли очертания каких-то неведомых существ, глядящих на Григория из своих укромных зарослей тины.

- Что за огоньки летают? - спросил Гришка у своей провожальщицы.

- Так Игоши то, младенчики некрещёные, - кинула та через плечо, - А мы пришли уже почти.

- Вот, - остановилась тощая, - Сюда тебе, Григорий. Дальше сам уж, прощевай!

Хихикнув и взмахнув лохмотьями, Кикимора резво метнулась куда-то в сторону и исчезла с глаз.
Григорий осмотрелся. Глаза совсем уже привыкли к темноте и хорошо различали предметы, к тому же болотные огоньки освещали это мрачное место. Холодом вдруг повеяло, сыростью древней, топью болотной, поёжился Гришка и впервые только и задумался:

- А что же я дальше стану делать, как домовину ту найду?..

Ответа у него не было.
А домовина тем временем возвышалась перед Гришкой безмолвной тёмной горой на высоких столбах...

- Дурак я всё же, - думал Григорий, стоя по колено в болотной жиже, - Пошто я взял, что стоит мне найти только эту проклятую домовину, как всё и решится? Что в ней проку? Ну лежит там покойник, да и то, какой там покойник, ежели ему пара сотен лет поди? Так... Кости одни. И тех поди нет.

Огоньки обступили Гришку со всех сторон, позвали жалобно:

- Дай имечко, дай имечко...

Оторопел Гришка, какое имечко ещё, чего им надобно? Как вспомнились вдруг рассказы бабки, о том, что живут на болоте души младенцев, которых горе-матери утопили, налетают они в виде блуждающих огоньков на одиноких путников, заманивают в самую глушь, откуда уже не выбраться, но ежели станут они просить тебя наречь их именем, и ежели ты имя дашь, то обретут души несчастных покой.

- Никита! - выпалил Григорий.

- Спаси-и-ибо.... - прошелестело в ответ и один огонёк, вспыхнув, померк.

Остальные закружились вокруг неистово, заверещали:

- Нареки! Нареки! Имя!

- Агафья! Василий! Пётр! Василиса! - закричал Григорий, отмахиваясь от них, и отступая назад. Огоньки же прыгали, гасли один за другим, и пропадали в темноте ночи.

И тут затрепетало всё кругом, задрожала топь болотная, метнулись огоньки в стороны врассыпную, и стало совсем темно. Тьма плотной стеной обступила Григория, обволокла липким холодным туманом, пронёсся шёпот по кругу:

- Идёт, идёт...

Жуть напала на Григория, страх заполз под одежду и свернулся у горла удавкой, стало трудно дышать. Небо заволокло тучами, огромная невидимая пасть разверзлась и поглотила луну на небосводе. Полный мрак опустился на землю. Внезапно наступила тишина, такая что резало уши. И в этом мёртвом затишьи Гришка вдруг услышал позади себя шипящий, низкий голос, идущий, казалось, из самой преисподней:

- Долго ждал я тебя, Григорий... Ну, здравствуй!

Григорий стоял молча, спиною чувствуя того, кто находился сейчас позади — ярость, злоба, гнев и тьма были его сущностью, весь он, колдун, был сгустком ненависти. Ненависти ко всему, что жило, цвело, рождалось и умирало на земле, созданной Творцом. Превозмогая страх, Гришка медленно повернулся лицом к подошедшему, но как ни пытался он представить того в мыслях, как ни готовился ко встрече с колдуном, он и не ведал того, что увидел сейчас.

Перед ним стояла высокая фигура, ростом на две головы выше его самого, а Гришка ростом был не мал и в плечах крепок. Луна вышла из-за туч, и в её мертвенном свете колдун похож был на каменное изваяние, холодное и неподвижное, казалось, лишь длинные седые волосы его были живыми, они развевались по ветру, как тонкие вертлявые змеи, готовые в любой момент схватить, ужалить, убить ядом. Лицо, с запавшей глубоко, тонкой линией рта и чёрными смоляными глазами в провалившихся глазницах, безносое и покрытое пятнами, было лицом покойника, но при этом колдун был жив.
Костлявые тонкие пальцы перебирали воздух. Гришка попятился, упал, запнувшись о скользкие водоросли, нитями опутавшие ноги, в голове помутилось, а колдун подойдя ближе, склонился над ним, и тут ветер распахнул полы его длинного одеяния и Гришкиному взору предстала мёртвая плоть, изъеденная, разложившаяся, в которой копошились опарыши, тошнотворный дух тлена и гнили пахнул на него, и парень закрыл глаза, не в силах смотреть.

***

Прошло мгновение или вечность, Гришка сказать не мог, время остановилось на этом проклятом болоте. Ему показалось, что словно в ребячьей считалочке промелькнули дни, что-то светлое и тёмное сменяло друг друга с немыслимой быстротой, Гришка потерял счёт этим вспышкам. Он находился в какой-то тесной, тёмной избе, такой тесной, что трудно было дышать и невозможно пошевелиться, лишь слегка приподнять затёкшую руку и сжать пальцы, и в то же время такой большой , что колдун ходил свободно по этой избе, уходя порой в самые дальние, скрывающиеся во тьме углы, что он там делал - Гришка не понимал.

Лишь однажды ум его прояснился, когда колдун завёл с ним разговор, усадив перед собою и влив в бескровные Гришкины губы вонючее горькое зелье. Пристальным взглядом всмотрелся колдун в его лицо, а после заговорил:

- Долго ждал я тебя, Григорий. Время текло, зима сменяла лето там, у вас, в мире людей. У меня же здесь годам иной счёт, год как день, а день как мгновение. Да и то притомился я ждать тебя… Знатно проклятые черви поглодали моё тело, прорыли бесчисленные ходы, ох, и редко мог я выбраться в ваш мир, да и то недалёко, прикован я к своему болоту, спасибо прадеду твоему да ещё одному…

Колдун замолчал, подбирая слово, да так и не подобрав, ударил костлявым кулаком в стену, затряслась изба.

- Долго они со мною силами мерялись, знатно мне жизнь попортили, всё травили меня своими молитвами да поповскими штучками, и после смерти покоя мне не дали, заковали меня, проклятые, в домовине, и с тех пор ни живой я и не мёртвый. Ну ничего, Григорий, теперь-то, когда дождался я тебя, вернусь я в ваш мир, а ты уж, брат, не обессудь, вместо меня тут полежи!

При этих словах колдун расхохотался.

- А ведь ты, дурачок, силу в себе хранишь, ох какую, да не знаешь! Коли захотел бы, так Тося бы у ног твоих давно лежала, а ты не ведал ничего. Давно я тебя приметил, летал дух мой, искал, искал потомков прадеда твоего, попа проклятого, отомстить хотел я им. Да дед твой с отцом больно набожны были, не подступиться к ним, а вот ты, Гришка, про Бога-то забыл, ой, молодец, а я не дремал, нет! Ждал я, когда род ваш слабеть начнёт. Вот и дождался. Да и морок на тебя послал, любовь, значит, - колдун скривился и захихикал.

- А Тоську-то я не зря выбрал, - ухмыльнулся колдун, помолчав, - Муженьку её досадить хотел. Знаешь ли, кто он?

Гришка покачал головой, с трудом понимая услышанное.

- А-а, то-то же, - дохнул ему в лицо гнилью колдун, - А я тебе скажу, правнук он того самого дьячонка, что на пару с твоим прадедом меня гнали.

Григорий молчал, страшное открытие пронзило его душу насквозь, мерзок он стал сам себе, горько и больно сделалось на сердце, тошно от самого себя, словно от предателя.

- Ждал я, что ты его порешишь из-за Тоськи-то, - продолжал колдун, - Так нет же, слабоват ты оказался, труслив. Ну да ничего, скоро я вас обоих раздавлю, в твоём теле жизнь новую обрету, а уж с правнуком дьячка и сам разберусь, мне бы только тело, тело… Ещё чуть-чуть, Гришенька, как полная луна над болотом встанет, так и власть моя придёт, и тогда…

Колдун, бормоча что-то, взмахнул своими лохмотьями, плюнул Гришке в лицо, и тот снова впал в полусон-полуявь, сделался будто кукла тряпичная, безвольный, да бессильный. Лежать. Ждать своего часа.

- Заслужил, - текла в голове мысль, переливаясь, теряясь, то уходя, то вновь всплывая в воспалённом сознании.

***

Страшный скрип, грохот и стуки доносились до Гришкиного, почти уже ушедшего в мир иной, разума. Кто-то громко кричал. Голоса. Звуки топора. Боль падения. Жар пламени. И почему-то лицо Тоськиного мужа, Степана, так близко и так далеко, то склоняющееся над Гришкой, то уплывающее вновь куда-то в туман.

- Держись, держись, браток! Потерпи, миленькой, - уговаривал его знакомый голос.

- Что он делает тут? Как попал сюда? - всполохами вспыхивали мысли в Гришкиной голове.

А Степан лишь твердил как заведённый:

- Терпи, Гришенька, скоро дома будем.

Взвалив на свои плечи безжизненное Гришкино тело, он тащил его куда-то, временами проваливаясь в болото. А кругом шли ещё какие-то люди.

- Кажется наши, деревенские, - потихоньку начинал узнавать Григорий, снова проваливаясь в небытие.

***

В избе было тепло и тихо, потрескивали в печи дрова, кошка свернулась клубочком на половичке, мирное мурлыкание и уютный запах человеческого жилья проникал сквозь толщу тумана в сознание Григория.

- Сыночек! Очнулся! - мать-старушка гладила Гришкину руку и плакала.

Рядом с нею пристроилась Никитишна, с каким-то горшком в руках:

- А я говорила ить, что очнётся скоро! Ну что, парень, в рубахе ты, знать, родился, али прадед твой шибко за тебя там молится.

Никитишна подняла палец вверх и потрясла рукой.

- Матушка, что же было-то со мной? - шёпотом спросил Гришка, с трудом разлепляя ссохшиеся губы.

- Ох, сынок, - махнула мать, слёзы не давали ей говорить, - Пусть вон Никитишна лучше сказывает.

Никитишна присела к Гришке, вздохнула, утерла лицо передником, и начала свой рассказ:

- Как ушёл ты в лес-то, неспокойно было матушке твоей, чуяло сердце материнское, что солгал ты, не за дровами в лес отправился. А тут и темнеть стало, а тебя и нет. Побежала она к Петру, старшему твоему брату, а он уж деревенских поднял. Думали мы поначалу, что в озере ты утоп. Всё обыскали - нет тебя.
На следующий день, как рассвело, и в озеро ныряли, и по лесу ходили, не нашли и следа. Коли зверь бы разорвал, так хоть бы одежду нашли разодранную, так ить нет ничего. Что и думать не знали. Не чаяли уж и живым тебя увидеть. А тут Тоськин муж, Степан, ко мне прибегает и говорит, мол, сон ему приснился, что искать тебя надо там, где колдуна хоронили.

Дак где ж искать-то? Уж и людей тех нет, кто ведал, где то место, давно это было. Снова в лесу искать стали, а Степан сам не свой, не там, говорит, мы ищем, надо на болото идти. И вот там-то и нашли мы домовину, стоит она на высоких ногах, чёрная, страшная. Мужики и давай их рубить, упала домовина, открыли мужики её, а в гробу-то двое лежат — один как есть мертвец, гниль одна, колдун, знать, а второй-то — ты, Гриня!

Да тоже на живого-то не похож, а Степан кричит — живой он, живой! Вытащили тебя, а колдуна проклятого сожгли вместе с домовиной. Уж и чёрный дым валил, страсть. Только после того стал ты в себя приходить, глаза открывать, да как чумной всё был. Степан тебя и до деревни тащил сам. Если бы не он, конец бы тебе, Гришка, сгинул бы там на болоте… Да ты скажи хоть, как ты там оказался-то?!

- Не помню ничего, - соврал Григорий, - Как во сне всё было.

***

Уже лес в золото оделся, по утрам росы выпадали холодные, птицы курлыкающими стаями потянулись по небу, с нависшими свинцовыми тучами, когда Григорий встал на ноги и окреп. В один из хмурых осенних дней постучался он в избу Тоськи да Степана, вошёл на порог, помолчал, сняв с вихрастой головы картуз, а после встал на колени перед спасителем да и повинился во всём. Всё как есть Степану рассказал, со слезами покаяния, и как Тоську увидел на озере, и как в голове у его помутилось, и как Стёпку погубить хотел, и зачем колдуна искать пошёл. Молча выслушал его Степан, Тоська за спиной мужа стояла, положив ладони ему на плечи, и потупив взор. А как закончил Григорий, подошёл к нему Степан, поднял с колен и обнял, как брата родного.

С той поры и стали они как братья, ох и дружно жили! Прадедов своих часто поминали. А проклятие-то колдовское спало с их рода. У Степана с Тоськой ребятишек аж трое народилось, вот тебе и неплодный! А Григорий-то на девушке хорошей женился — скромная да красивая, заглядишься и глаз не отведёшь, Полюшкой звали, душа в душу они с ей прожили, ребятишек тоже народили. До сих пор вот правнуки Степана да Григория в нашей деревне живут, хороши люди, всем пример!



Автор - Елена Воздвиженская.

Источник.
Источник./url]
[url=https://zen.yandex.ru/media/velena/v-chujuiu-jenu-bes-lojku-meda-kladet-5f25cae0b7e6e441b83e2c4b]Источник
.

23-10-2020, 19:16 by КрокозяблаПросмотров: 1 262Комментарии: 6
+17

Ключевые слова: Деревня болото нечисть колдун зависть

Другие, подобные истории:

Комментарии

#1 написал: arnold777
24 октября 2020 00:29
+3
Группа: Посетители
Репутация: (24|0)
Публикаций: 1
Комментариев: 49
Страшно и интересно.
#2 написал: Серебряная пуля
25 октября 2020 03:01
+2
Группа: Друзья Сайта
Репутация: (3000|-1)
Публикаций: 105
Комментариев: 6 221
Цитата: arnold777
Страшно и интересно.

Согласна ++++
                
#3 написал: Гюльнара
25 октября 2020 16:02
+1
Группа: Посетители
Репутация: (28|-2)
Публикаций: 15
Комментариев: 783
Здесь не ложка, а целая банка трехлитровая меду, а в конце еще и сахара кило.
  
#4 написал: Мать_Драконов
26 октября 2020 12:09
+1
Группа: Посетители
Репутация: (302|0)
Публикаций: 4
Комментариев: 740
Прямо как в книжках печатают!
Страшно было, игошек жалко, не всех успел наречь.
  
#5 написал: зелёное яблочко
26 октября 2020 12:38
0
Группа: Комментаторы
Репутация: Выкл.
Публикаций: 121
Комментариев: 6 374
Конец, конечно, немного подкачал. Но хочется верить. И в хорошее
              
#6 написал: Сделано_в_СССР
2 ноября 2020 05:44
+2
Группа: Друзья Сайта
Репутация: (3385|-1)
Публикаций: 2 506
Комментариев: 13 283
Страшно в домовине оказаться, можно и концы отдать, коль не найдут вовремя. Но история со счастливым концом. Дай бог здоровья Гг на долгие годы. Настрадались. +++
                                    
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.