Вот как бывает...
Моей младшей сестре Сашке было пятнадцать лет. Знаете, бывают такие светлые люди, от которых в комнате теплее становится. Внешне она была вылитая Алиса Селезнёва из «Гостьи из будущего» — огромные ясные глаза, короткая стрижка, взгляд такой наивный, чистый. Она пела в школьном хоре. Голос у неё был ангельский, детский, красивый, как звучание маленьких колокольчиков. У неё там была одна песня, она ее постоянно дома напевала, убираясь или готовя чай: «В небо птица улетает следом за тобой... следом за тобой... следом за тобой».Всё изменилось в один день, поздней промозглой осенью. Мы шли с ней через привокзальную площадь.
Было холодно, ветер гулял и раскидывал бумажки по вокзальной мостовой, прям свистел.
Мы скорее пошли к переходу, откуда собирались дойти до метро.
Там вечно терлись цыгане, попрошайки и прочий всякий сброд.
Одна из них, старая, грязная, в черных платках, с запахом сигарет и чего-то кислого, преградила Сашке дорогу и вцепилась в рукав ее пальто, сказав при этом: «Позолоти ручку, красивая, всю правду скажу!». Сашка обычно мягкая была, а тут то ли устала после репетиции, то ли испугалась, но она резко выдернула руку и жестко сказала: «Отстаньте от меня, не трогайте!».
Цыганка замерла. Ее глаза стали абсолютно черными, как две дыры. Она плюнула Сашке прямо под ноги и прошипела в спину:
— Петь любишь? Землю жрать будешь. Сгниешь заживо, кукла.
Мы тогда не придали этому значения. Мало ли что эти попрошайки кричат вслед. Но через две недели Сашка начала угасать.
Это не было похоже на обычную болезнь. Она таяла, как та самая Маруся из «Детей подземелья». Словно какой-то невидимый серый камень высасывал из нее всю жизнь, по капле. Сначала у нее пропали силы. Она возвращалась с учебы и просто падала на кровать. Потом пропал голос. Она пыталась напевать свое «В небо птица улетает...», но из горла вырывался только сухой, больной хрип.
Мы с родителями таскали ее по врачам. Сдавали кровь на онкологию, на инфекции, делали МРТ. Медики только руками разводили — все анализы как у космонавта, патологий нет. А Сашка превращалась в живой скелет. Под ее большими глазами залегли черные тени, кожа стала полупрозрачной. Она уже не вставала. Просто лежала целыми днями, смотрела в стену и тихо шептала: «Нет сил... Как же тяжело...».
От отчаяния я нашел какую-то бабку в глухой деревне. Привез ей Сашкину фотографию. Бабка взяла снимок, налила в миску воду, капнула туда воском и вдруг отшатнулась, перекрестившись.
— Мертвая хватка, — сказала она. — Порча на смерть. Жизнь из нее уже выпили.
Она пыталась ее отчитывать, денег не взяла, но посмотрела на меня с жалостью: «Опоздали вы. Птица ее уже улетела, недолго ей осталось жить».
Саша не дожила до весны. Она умерла во сне, весив перед смертью тридцать два килограмма. Просто сгорела, как свеча.
На похоронах шел ледяной дождь со снегом. Гроб казался игрушечным. Любимая сестра лежала в гробу вся в цветах, ее лик был бледным и неестественно желтоватым, на лице застыл грим, она казалась ещё более красивой и такой несчастной, на лице ее застыла такая тоска и выражение мук и страдания, что все рыдали, глядя на нее. Дальше было отпевание и прощание. Девочки из ее хора стояли вокруг разрытой ямы. Все бросили горсть земли на гроб, который опустили в яму и приготовились засыпать навсегда. И когда комья мерзлой земли начали бить по крышке гроба, они запели. Без музыки, дрожащими от слез голосами, на всё кладбище: «В небо птица улетает... следом за тобой... следом за тобой...».
Это было так страшно, так безысходно, что хотелось выть и рвать на себе волосы, или прыгнуть вслед за Сашей. Это были ужасные и непередаваемые эмоции боли духовной, которые мне и всем, кто присутствовал, пришлось пережить.......
Дальше я с родителями ушел на поминки, где кусок в горло не лез, атмосфера была ужасная, еда была невкусной, все пили и продолжали рыдать.
С родителями я потом стал очень близок, мы стали чаще разговаривать и проводить время вместе, невзирая ни на работу, ни на точку и усталость.
Разумеется, и я, и родители в глубине души искренне желали возмездия, вспоминая про этот случай с цыганкой.
И однажды кое-что произошло...
Месяца примерно через два после похорон я проходил мимо того вокзала. И увидел в переходе ту самую цыганку. Она стояла и просила денег на операцию. Вид ее был ужасен. Она гнила заживо. Какая-то жуткая, неоперабельная форма некроза сжирала ее лицо, от нее несло разлагающимся мясом. Я понял, что у нее проказа в тяжёлой форме. Бабка-знахарка всё-таки отбила часть проклятия, и оно вернулось к своей хозяйке.
Цыганка увидела меня. Узнала. Из ее единственного уцелевшего глаза потекла слеза. Она затряслась, потянула ко мне скрюченную, гниющую руку и захрипела:
— Прости... прости девку ту... больно мне...
Я постоял, посмотрел на нее, в этот момент я почувствовал внутри себя большую радость и облегчение от того, что я вижу, злости к ней я не чувствовал. Я посмотрел на нее с чувством удовлетворения, усмехнулся ей в лицо со словами: «Так вам и надо, гний!». И, развернувшись, пошел от нее прочь.
Пусть мучается. Я рад, что с ней это происходит, она это заслужила. Моей сестре, которая лежит под ледяной землей, от ее извинений не легче.
С тех пор много времени прошло, боль моя и тоска о сестре никуда не ушла. Я смотрю на ее фотографии, вспоминаю, как она пела, какая была при жизни, и всякий раз меня охватывают рыдания...
Периодически я посещаю храм, ставлю свечку за упокой души моей любимой сестренки, молюсь за нее. И мне становится легче.
Одно лишь я знаю теперь: всякое зло возвращается.
Таков закон Вселенной. Бог все видит, а особенно злых людей.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 17:07
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Сестра цыганка проклятие бумеранг авторская история