Жена перегнула палку с ролевыми играми
Несмотря на утверждения моей жены, именно она предложила ролевую игру. Решение, кому из нас верить, а кому нет, лежит на вас. Когда она вышла с этим предложением, я надеялся на юбочки с косичками, но мне стоило догадаться, что этим всё не закончится. Сказать по правде, на этом этапе наших отношений я был готов на многое. Не то чтобы у нас всё было плохо... Но и не хорошо. Однажды утром я увидел в столовой приготовленный завтрак, а когда я хотел приготовить себе кофе, она мне сказала, что подрастающему организму кофе не положен. Я обычно выходил из дома, не позавтракав, но то, как она тогда на меня смотрела, дало мне понять, что я как будто что-то упускаю. Минуту спустя я осознал, что началась наша маленькая игра, поэтому я сел и съел свои хлопья и выпил сок.Всё происходящее вызывало у меня дискомфорт. Наверное, я просто почувствовал себя не в своей тарелке. Звучит странно, но мне всегда было неприятно, когда мне кто-то готовил. Мамы не стало, когда мне было восемь, а отец не особо уделял мне внимания. Мне каждую ночь приходилось самому готовить и стирать свою школьную форму, а с домашней работой мне тем более никто не помогал. Вскоре мой отец женился на какой-то официантке, которая была в два раза моложе него самого, и тот начал относиться к ней словно как к обслуге, и тогда я понял, что наверняка он также обращался и с моей мамой. Я не говорю, что это мотивировало меня быть идеальным мужчиной или что-то вроде того (отнюдь).
Мне просто не нравилось чувствовать, что я становлюсь похожим на отца.
Но вот передо мной моя жена делает мне хлопья на завтрак и даёт в руки ланчбокс с картинками из мультиков, которые я когда-то смотрел в детстве (с Гоку... Хоть в музей не ходи), и сказать, что мне не нравилось вообще всё, означало солгать. В тот день по дороге на работу я думал, что у этой игры была терапевтическая цель, и лучшим решением будет просто подыгрывать, даже с учётом того, что по приезду домой жена мне приготовила ванну. Мало того, что она хотела, чтобы я был «чистым мальчиком», но она ещё и купила мне новенькую пижаму. Мной овладевали крайне смешанные чувства... Она сидела на закрытой крышке унитаза, пока я отмокал в тёплой воде, без понятия, что мне делать дальше. Взрослый мужик с пузом скрючился в сероватой воде... Какое убогое зрелище.
«Тебе помочь помыться?» — она промурлыкала.
«Эээ, давай», ответил я, и она подошла ко мне и достала бутылочку в форме рыбки с шампунем «без слёз». Она помыла мне голову, смывая пену из маленького пластикового стаканчика. Чтобы она всё как следует смыла, мне пришлось откинуть голову назад, и она придерживала её своими руками. Я чувствовал себя омерзительно. Всё время хотелось открыть глаза, ещё её руки были слишком холодными, вода слишком тёплой, керамическая ванна слишком жёсткая... И каждый раз, когда вода лилась мне на голову, я инстинктивно хотел выпрямиться, из-за чего пена попадала мне прямо в глаза.
«Чшшш, — повторяла она. — Просто полежи. Это не больно. Я не сделаю больно».
Я расслабился и постарался контролировать себя, убеждая себя, что это ради её блага, а не моего. Одним из последних воспоминаний о моей маме было то, как она читала мне книжку, пока я купался в ванной, и, как я думаю, из-за этого мне не нравилось ощущать присутствие своей жены. Но она продолжала говорить со мной таким успокаивающим голосом, что где-то по ходу дела я перестал следить за ходом своих мыслей и сосредоточился на ощущении тёплой воды, стекающей с моей головы.
«Вот и всё», — сказала она, вытирая остатки воды с моего лица, и стоило мне взглянуть вверх на её лицо, как я понял, что весь дрожу, а сердце колотится как паровоз. Меня накрыло так внезапно, всё напряжение, весь стресс, постоянное около паническое чувство, что преследовало меня всю жизнь... Обычно подобные вещи называют катарсисом, но я возненавидел это чувство всей душой. Мне хотелось блевать, мне было даже немного стыдно. Я рыдал у неё в руках, словно ребёнок, которому в глаза попало мыло, и когда это всё закончилось, то всё, о чём я мог думать, это:
«Слава богу, я снова могу дышать».
Я позволил ей вытереть себя полотенцем, пока вода струйками стекала с меня на плитку. Затем я позволил ей надеть на меня прохладную сухую пижаму, которую она заранее подготовила, — от шелковистой ткани по моему телу пробежали мурашки. К тому моменту, когда я укутался в кровать, а её руки обвивали мою голову, словно оберегая драгоценный камень, я понял, что так устал, как будто пробежал марафон. Последнее, что я помню, — это мелодия из заставки «Эда, Эдда и Эдди», и прилив ностальгии вкупе со свежевыстиранным постельным бельём быстро погрузили меня в сон.
На следующий день на работе я чувствовал себя скверно. И мне не особо хотелось возвращаться домой. Я знал, что меня ждёт, и, конечно же, вот она встречает меня с новым комплектом пижамы, стилизованной под Губку Боба, в одной руке, а в другой руке была тарелка с едой. Поначалу я сказал ей, что сегодня не в настроении, но она лишь ответила словами о том, чтобы перестать дурачиться и садиться за стол. Ну что было говорить... Еда действительно выглядела аппетитно. И сколь глупо это ни звучало, я проговаривал про себя, что это я таким образом помогаю ей, правильно же? Ведь если я просто буду позволять делать для меня все эти вещи, то всё будет хорошо, и поэтому я неохотно ей подыгрываю. Я съел еду и надел пижаму, стараясь не сгореть от стыда, пока она называла меня своим малышом.
И хоть мне всё это было отвратительно, относилась она ко мне очень хорошо. Мне просто хотелось, чтобы я ей нравился. Она очень давно так себя со мной не вела, и вся эта ролевая хрень означала, что она действительно питает ко мне тёплые чувства. Уже несколько лет она смотрела на меня как на мудака. Не знаю когда, но произошло что-то, после чего я перестал быть её мужем и стал «просто» мужем, одним из многих невысоких мужичков с проплешиной на голове. Конечно, я понимаю, что мог бы уделять ей больше внимания. Но меня никто не предупреждал, как сильно рутина вытягивает жизненные силы, и после ежедневной отчаянной борьбы за существование на работе, дома на жену попросту не оставалось сил.
Я вечно чувствовал себя одиноким, и что-то в её объятиях позволило мне быть чуточку менее одиноким. В тайне я надеялся, что эта ролевая игра нам позволит разрушить те барьеры, что мы понастроили вокруг друг друга. Это хоть и было не на моих условиях (я бы буквально выбрал что угодно, кроме этого), но, чёрт возьми, кто вообще живёт как сам захочет? Быть в отношениях по сути своей означает быть в заложниках. И да, хоть у нас не клеилось, но как же я любил её всем своим сердцем. Поэтому тут нужно разыгрывать имеющийся расклад, а мой расклад — эта странная ролевая игра.
Я узнал, что некоторые девушки не хотят заводить папочку. Им больше по нраву самим стать мамочкой. Знаете ли, в интернете ведь постоянно натыкаешься на что-то подобное. Папочка то, папочка сё. Ведь куда ни глянь — всюду видишь всякую порнушку с инфантилизированной женщиной в главной роли. Так почему нельзя сыграть в обратку? Покуда всё остаётся за рамками секса, я думаю, что смогу такое потянуть. Буду носить пижаму, смотреть мультики и буду просить помогать с раскрасками. Как оказалось, парой вечеров дело не обошлось. Обошлось всеми последующими днями, и я стал замечать, что чем больше мы играли, тем больше мне приходилось подыгрывать. Еда в ланчбоксах становилась всё мудрёней, а еда дома всё проще, до тех пор, пока не стала той, чем обычно кормят вчерашних грудничков. А однажды в пятницу, когда я наконец попросил поставить ролёвку на паузу, она сказала мне перестать дурачиться.
Она часто использовала эту фразу, и хоть это и прозвучит странно, но когда она мне это говорила, я действительно чувствовал себя дурачком. Услышав её голос, мне становилось стыдно, и я чувствовал себя маленьким, как тогда в ванной, и, не успев отдать себе отчёт о происходящем, я уже надевал пижаму и включал Xbox, пока она что-то делала на кухне. Той ночью я хотел предложить ей сходить вместе к психологу, но она разговаривала со мной как с маленьким мальчиком, и мне было сложно вести себя иначе. Она словно дрессировала меня. В те выходные она читала мне сказки, а я сидел на столе и качал ногами из стороны в сторону, и тогда я почувствовал, что во мне что-то умерло.
Ведь я тоже в какой-то мере отвечаю за происходящее. Я ел то, что захочу, и когда она спрашивала меня, хочу ли я чего-то ещё, мне всегда было что ответить. Я смотрел то, что хотел по телевизору, одевался в одежду, которую она мне давала, и вскоре я перестал думать о таких вещах. Вскоре каждый день стал проходить в её присутствии. Бывало, мы устраивали киноночи и вместе смотрели её любимые фильмы, пока она рассказывала мне о своих впечатлениях при первом просмотре. А другие ночи были «ночами для мамы», когда она пила вино и смотрела свои фильмы, пока я игрался. Мы строили замки из подушек, разбивали лагерь во дворе, играли в ковбоев и индейцев с игрушечными пистолетами и часами гонялись друг за другом вокруг дома, играя в прятки или в салки со своими правилами. Описывая этот период, мне на ум приходит комната ожидания, только в ней у меня не было ни талона, ни часов, чтобы понять, сколько времени ты уже там сидишь. Единственное, что мне давало представление о том, что время шло, был факт того, что я терял вес.
По правде говоря, сильно терял вес. Однажды с меня спало обручальное кольцо, и я даже не заметил, куда оно укатилось. Мне непонятно, что тогда со мной происходило, но я помню, что тогда я просто становился всё более и более худым. Однажды я чем-то отравился и где-то недели три лежал в кровати и смотрел телек, пока она следила за температурой и кормила куриным бульоном. И когда я оклемался, я влезал в большую пижаму детского размера. Типа... Как это вообще происходит? В начале года я весил 120 кг. В конце весил 45. И, помимо этого, мои волосы стали реже и походили на пушок, и я не помню, когда мне в последний раз приходилось бриться. Однажды я спросил её об этом, но она включила дурочку, как будто не видит, что со мной происходит. Но кто из нас двоих мог что-то об этом знать, так это она, потому что всё буквально происходит у неё под носом.
Я менялся.
Она посоветовала мне оставаться дома до тех пор, пока я снова полностью не буду ощущать себя самим собой, что означало, что я больше никогда не пойду на работу, ведь с тех пор я себя собой никогда больше не ощущал. Вспоминая об этом, я не удивлюсь, если она сфабриковала мою увольнительную записку или что-то в этом роде, чтобы не выпускать меня из дома. В любом случае, пока я отхожу от отравления, выйти наружу я не мог. Калитка, что раньше едва доставала мне по грудь, теперь возвышалась у меня над головой, и мне едва удаётся пальцами обхватить прут решётки. Калитка была той же, что и раньше, ну, или мне так казалось. Просто внезапно, каким-то образом, она стала выше меня.
Тогда происходящее вокруг начало терять смысл, и, вспоминая всё произошедшее, сложно вычленить отдельные воспоминания и мысли.
Я даже не помнил, как приехала коляска. Она просто... появилась в какой-то момент, вместе с новой комнатой в доме, которой просто не должно там находиться. Одной ночью, когда я чувствовал, что был достаточно в себе, я проверил, и действительно — спальня и ванна не стали волшебным образом на 50% меньше. Однако между ними возникла целая новая комната, которая была отделана в нежно-голубом цвете, а стена была усеяна рисунками самолётов, и стоило мне начать в них всматриваться, как голова наполнилась тяжестью, и бах! Следующее, что я помню, — это миску с хлопьями перед глазами.
Время вымывалось из головы целыми пластами. И не только недавнее. Я был бухгалтером, который внезапно разучился делить в столбик и испытывал трудности с таблицей умножения. Обычно у меня в голове царила канонада из фейерверков, на усмирение которых у меня уходила вся моя воля. В голове постоянно мелькали случайные мысли, и всё это было... хаотично, но это был я. Однако в присутствии жены и со всем, что происходило, мой разум стал похож на рваную паутину.
Ведь бывает такое, что слушаешь человека, а его голос становится отзвуком самого себя, и ты понимаешь, что уже и не слушаешь его? Именно это происходило со мной, но собеседником были мои мысли. Бывало, я приходил в себя, но тут же терял интерес, шло время, и, спустя несколько часов, я качаюсь на коленях своей жены. Я прямо чувствовал, как с меня сходил мой разум, подобно воску, стекающему со свечи, оставляя за собой зияющую пустоту и жуткую боль. Никакая физическая боль за тот ебанутый период с ней не сравнится. Что-то расчленяло моё сознание, как будто редактор вырезает ненужные куски из газет, и я в моменте чувствовал, как это происходит со мной прямо тогда.
Бывало, что она могла взять что-то у меня, к примеру, пульт от телевизора, и положить его на полку, и это зависало у меня в голове... И я просто не мог этого понять. Чем больше я пытался сосредоточиться и понять, тем больше я чувствовал, будто смотрю прямо на солнце. И дело было не только во мне. Пару раз было, что она смотрела на меня, а я не видел в ней своей жены. На самом деле, всё не так. Это была моя жена. На все 100% моя жена. У неё просто была ещё одна пара рук и...
Мне больно даже пытаться вспомнить это в деталях. Я знаю точно, что по ходу событий я всё меньше чувствовал себя дорогой ценностью и всё больше грудой металлолома, которую нужно ворочать из стороны в сторону. Иногда по ночам я просыпался и видел её у себя в дверях, как она смотрит на меня с этим выражением лица... Кровожадным, твою мать. Мне приходилось часами лежать и притворяться, будто сплю, тихонько посапывая, иначе кто знает, чем всё закончилось бы. Изменилось и то, сколько времени мы вместе играли, и всё чаще я старался играться с игрушками во дворе. Вот только я не игрался. Я притворялся в надежде, что моё театральное мастерство будет сносным и не поднимет в ней большую волну раздражения ко мне.
Без объяснения когда, почему или как в силу вступили правила. Бывало, я шёл налить себе попить, а потом застывал как вкопанный, держа в руке пустой стакан, вспоминая, что мне нельзя самому доставать стеклянную посуду из шкафа. Я не понимал, откуда я мог это знать. Я просто знал. Мне нельзя играть после семи. Мне нельзя самому брать снеки. Я не мог выйти во двор, не уведомив её, куда я иду. А что, если я нарушу правила?
Однажды я выбил мячом окно, и она, словно разъярённый бык, пулей вылетела на меня из входной двери дома. Мне было так неестественно бояться её. Она ведь должна была обо мне заботиться. Таковы были правила, по которым мы должны были играть. Но она схватила меня за руку и дёрнула так сильно, что вывихнула её, и я умолял её прекратить игру, но ничто не могло нас пробудить от этих поехавших ролей, которые мы сами себе и придумали. Она затащила меня в дом, и я отрубился к моменту, когда ударился головой об третью ступеньку крыльца. Придя в себя, я очутился надёжно пристёгнутым к высокому стулу.
Что-то болело, но я не обращал внимания. Единственное, что я хотел, — это чтобы эта взбешённая женщина снова меня полюбила. Мне было так страшно, что я готов был пойти на всё, что потребуется. Она была единственным в этом мире, кто меня защитит, и в голове было только всё хорошее, что она для меня делала. Еда. Подарки. Фильмы. Одежда. Ванны. Было видно, как сильно она устала. Это я виноват, что она так устала. Я начал рыдать навзрыд и говорил «прости» так часто, что в горле пересохло, и я закашлялся. Стоило её хмурому взгляду спасть, как она тут же подбежала ко мне с широко распахнутыми руками и вызволила меня из того стула.
Она говорила мне, что больше никогда не сделает мне больно, повторяя это из раза в раз, укладывая меня на диван, закатывая штанину у пижамы, открывая взору мои пухлые ноги. Что-то выпирало из-под кожи, и, не успев понять, что это, она ухватилась своим указательным и большим пальцем и вытянула это одним долгим движением. Это была игла, маленькая иголка для шитья, которую болезненно затолкали в упитанную мышцу моей ляжки.
«Должны быть правила», — сказала она. «И должны быть последствия. Но не переживай. Хочу тебе сказать, что мне так же больно, как и тебе. Нам обоим больно, когда ты нарушаешь правила. Ты должен понять, что ты не просто делаешь себе больно, ты делаешь больно и мне».
Я смотрел, как она положила окровавленную иголку себе на язык и проглотила.
-
Услышав дверной звонок, я обнаружил на себе пару подгузников. Не знаю, как и когда они на мне оказались, но, как ни странно, я вспомнил, что думал об этом сегодня утром, и вчера утром тоже. Чем больше я об этом размышлял, тем сложнее было вспомнить, когда я вообще в последний раз ходил в туалет. Осознание этого пугало. Вспыхивающие в голове воспоминания ощущались так, словно я переживаю их впервые. Та пугливая женщина, за которую я вышел, внезапно стала сильной, способной не только пересилить меня, но и даже поднять от земли! Поднять, усадить за маленький столик, приподнять ножки и...
«Господи, они изменили меня!» — подумал я. Меня окатило волной неописуемого унижения. Наверное, именно это чувство заставило меня прийти в себя, когда пришёл доставщик, словно во мне осталась искра протеста, что не позволила мне убежать в дом и спрятаться от незнакомца.
«Вот мой шанс! - подумал я. - Нет, мне нельзя открывать дверь незнакомцам. Но я должен с ним поговорить. Вдруг он сможет помочь? Кто-то должен помочь! Но если она придёт и увидит меня, то меня накажут! Не хочу, чтобы меня наказывали...»
Ощущение было, как будто я пьяный, или словно мой разум приковали цепями к маньяку. Мне нужно продолжить бороться, чтобы остаться мужчиной, а не ребёнком, и я потянул ручку двери, предвкушая узнать мнение со стороны, что со мной происходило. Но вот только мне не удалось увидеть человека за дверью, ведь в этот момент я услышал, как дверь в ванную комнату на втором этаже захлопнулась.
Она идет! Я понимал, что если она узнает, то мне влетит по полной. У меня до сих пор сильно болели руки и ноги. Я знаю, что был не хорошим мальчиком. Я нарушил множество правил, и то, что их список всё продолжал пополняться, не упрощало ситуацию.
Я ринулся в сторону кухни, поворачивая за угол как раз во время открытия двери, чтобы доставщик мог хорошенько меня рассмотреть. На секунду я мог уловить его реакцию при виде меня... Я думал, что мне будет стыдно, но тогда я почувствовал только страх. Со мной что-то происходило, и тот факт, что этот человек мог это увидеть, отдался ужасом в моей голове. Моё тело изменилось, и вне зависимости от того, что хотела моя жена, я не был ребёнком. Я становился чем-то непонятным, но только не нормальным ребёнком. Я не был как Бенджамин Баттон. Ведь ребёнка нельзя получить, если сжать пухлого мужчину средних лет в тело чуть меньше метра ростом.
Результат был кошмарен.
Я, рыдая, побежал прочь с его глаз, и убежал во двор, но затем я услышал, как моя жена влетела в гостиную.
«Кто вас пускал?! - проревела она. - В доме ребёнок! Кто вы и что делаете в моём доме?»
Бедняка был в шоке от происходящего. Я слышал, как он запинался в попытках оправдаться, пока я прятался под ступеньками крыльца. Насколько я знал, это было одно из немногих мест, куда она не могла пролезть. Я несколько раз прятался там от неё, выжидая, пока она утихомирится, что немного упрощало мне жизнь, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Теперь же я надеялся спрятаться здесь и в конце концов сбежать, когда человек будет уходить. Она оборудовала ворота каким-то мерзотным механизмом против детей, с которым я не мог справиться своими пухлыми пальцами, но сами ворота открывались и закрывались очень долго, и плана побега лучше этого не предвиделось.
«Убирайтесь из моего дома!» — кричала она во весь голос, пока её собеседник спускался по лестнице. Она по пятам шла прямо за ним. «Кто ваш управляющий!? На кого вы работаете? Я буду жаловаться! Пусть все знают, насколько вы несносный работник».
Доставщик запинался и заикался в ответ, не зная, пуститься ему наутёк или показать себя перед этой женщиной в лучшем свете. Я надеялся, что он уйдёт. Я так хорошо спрятался, и если он откроет ворота, то я наконец-то смогу свалить с этого сраного кошмара. Доставщик всё пытался выдавить из себя ответ, когда моя жена спустилась на дорожку и ловко повернулась ко мне, выгнув бровь и смотря прямо в то место, где я, как мне казалось, прятался. Господи, тот ужас, что я испытал... Я обоссался. Я думал, что спрятал в рукаве козырь, но она знала о нём всё это время и даже что-то приготовила от себя.
«Вот, посмотрите! — сказала она. — Посмотрите на эту ступеньку! До вашего прихода она была как новенькая».
Доставщик откровенно не понимал, что происходит, и я не могу его в этом винить. Его осыпали самыми разнообразными жалобами, и он словно пытался продохнуть после всего того, что ему довелось увидеть. И дело было не только в нападках моей жены. Также играла роль память увиденного им. Память обо мне.
Он наклонился, и моя жена сказала ему приглядеться поближе. Мне было непонятно, почему она так хочет приблизить его к моему укромному месту. Она хотела меня унизить? Выставить меня напоказ, как в цирке уродов? Я подумал, что она догадывалась, насколько меня расстраивало моё тело, и хотела использовать это знание, чтобы немного помучить.
Но это было бы слишком мягко.
Без всякого предупреждения его лицо вмялось в среднюю ступеньку, голова отскочила, как кокос. Но она перехватила её, и, прежде чем он или я успели очухаться, она снова вдавила его голову прямо в ступеньку. Он начал ругаться, затем плакать, а затем он, наконец, закричал.
И кричал.
И кричал.
Это длилось очень долго. Она продолжала его проталкивать, и каким-то образом, вопреки всем законам физики, он начал поддаваться. Бока его черепа начали крошиться, его глаза чуть ли не вываливались из орбит, зубы вылетали изо рта и падали на землю, словно монеты из игрового автомата. Мне пришлось поджать босые ноги, чтобы на них не попали зубы. Мне достались билеты в первом ряду на самый ужасный хоррор в моей жизни, в котором с человека снимают скальп прямо на камеру в замедленной съёмке. Только на его голове дело не закончилось. Она продолжала толкать доставщика, пока его плечи не начали хрустеть и ломаться. Руки вывернулись под неестественным углом, кости поломались, мышцы и кожа сошли со звуком липучки на одежде.
Под конец он вытек через крохотную щель размером с ладонь и рухнул вниз массой из костей и плоти. Всё, что осталось по ту сторону, было лицо моей жены, наблюдающее за мной через щель в пропитанной в кишках лестницей.
«Ну давай, — она ухмыльнулась. — Отложи свою новую игрушку. Я приготовлю тебе обед».
-
Я сидел на улице, делая вид, что смотрю на проплывающие облака, зная, что она сейчас на кухне, делает вид, что моет посуду. Она смотрела прямо на меня, даже при условии, что я её не мог видеть. Я смотрел, как она убирала тело того доставщика, как она засовывала его в компостную яму. Он там был не один. Я видел свои старые вещи, свой ноутбук, телефон, ключи, письма... Всё, что раньше было мной, и я говорю не только о вещах. Я до этого не придавал особого значения, но ведь я уменьшался и менялся, и вся масса должна была куда-то деваться. Я просто не представлял, что она завяжет это всё в простыню и выкинет пропитанный кровью комок в самый дальний угол двора. Не знаю, как это объяснить... Но я просто знал, что там был я. Части меня, которые мне ни за что не вернуть назад, ведь под палящим солнцем они уже превратились в кожаный компост из потрохов.
Даже не могу начать описывать ощущения от утраты своего тела таким образом. Весь былой дух бунтарства был утерян при виде того, что стало с тем доставщиком. Принятие того, кем... А если точнее, чем я был, влекло за собой отсутствие всякого стремления к побегу. Если подходить к шкафчику с лекарствами не было бы против правил, то я бы попробовал наесться таблеток.
Я провёл пальцем по пунцово-жёлтой плоти на моей ноге, на коже красовалось множество дырочек от проколов, в которые уже попала инфекция.
«Нельзя нарушать правила», — подумал я.
Я взглядом скучавшего кота уставился на фрисби, залетевшую во двор. Глаза видели, как она залетала, но только вот дома никого не было, если понимаете, о чём я. Только когда она приземлилась на траву, и когда я услышал шум калитки, меня осенило, что я был не один. Там была маленькая девочка, и её первая реакция была схожа с той, что была у доставщика. Она встала как вкопанная, и затем начала протяжно и громко плакать. Я хотел было попросить её о помощи, но не хотел видеть её лицо, когда она посмотрит на меня вблизи, поэтому я тихонько пополз в сторону кустов, чтобы спрятаться.
Или, по крайней мере, я начал... Как в тот момент я услышал, как открывается входная дверь, и увидел, как моя жена спускалась с крыльца с широкой улыбкой до ушей.
«Всё в порядке», проворковала она, протягивая руку девочке. Только гостья не знала, что у моей жены был за спиной кухонный нож. «Я не дам тебя в обиду».
Когда они пошли в сторону входной двери, что-то щёлкнуло. Я почувствовал, как внутри меня разгорается пожар ненависти. Не как протест, а как чистая злоба. Было такое чувство, из-за которого обычно дети орут своим родителям «я ненавижу тебя», просто чтобы их ранить. Это звучит глупо, но с одной стороны я хотел защитить ту маленькую девочку, а с другой всё полыхало жгучей ревностью. После всего того, что было между мной и женой, я не мог допустить мысли о том, чтобы впустить в дом другого ребёнка.
Я начал бежать в сторону их двоих, и моя жена, завидев меня, подняла девочку к себе на руки. Это изрядно её замедлило, и она даже не успела подняться на первую ступеньку, как мне удалось до неё достать. В прыжке я попытался ухватить куртку девочки, но зацепил лишь её волосы. Затем всё было как в тумане, но жена порезала мою руку и кисть своим здоровым ножом, а я так сильно дёрнул рукой, что выхватил её вместе с изрядной частью волос бедной девочки. По итогу, как я думаю, это было даже к лучшему, ведь потом девочка начала кричать как резанная, и когда она наконец взглянула на меня как следует, именно тогда её настиг весь ужас происходящего, и она начала брыкаться и толкаться. И моя жена, которая не ожидала такого отпора от беснующейся девочки, наконец отпустила ребёнка. В ту же секунду, как её ноги коснулись земли, девочка ринулась прочь, и я сделал всё возможное, чтобы оградить от неё свою жену. И хоть я и не был способен на многое, получилось достаточно. Я думаю, что бегство девочки от моего уродливого обличья вкупе с тем, как я ухватился за ногу моей жены, из-за чего та споткнулась, сыграли решающую роль в её спасении. Припоминая всё то, что моя жена со мной делала... Полагаю, это была моя одна из немногих побед над ней.
Стоило воротам закрыться, как ощущение победы в миг улетучилось. Я полз в сторону ступенек на крыльце настолько быстро, насколько мог, но хоть я и смотрел в противоположную от жены сторону, я почувствовал, когда её взгляд устремился в мою сторону. Этот сияющий гнев по ощущениям был схож с тем, будто я стоял рядом с радиоактивными отходами. Клянусь, моя тень будто стала ещё темнее, а земля горячее. И те звуки... Ни одна разъярённая женщина не выдаёт чего-то подобного. Не знаю, как их получше описать, но похоже на какие-то странные щелчки. Когда я наконец заполз под дом и развернулся, я увидел нечто, способное раздавить взрослого человека как таракана. Это трудно описать словами, но ощущения были как при просмотре изображения в 3D-очках или когда плывёт зрение при сильной головной боли. Мне кажется... что на секунду я видел её не как человека, но при этом самое странное было то, что она была такой же, как и раньше.
С тем же существом я обменивался кольцами, вот только теперь я ощущал, будто смотрю на сбитое животное или даже на кучу мёртвых пауков.
Получается, она ведь никогда не была человеком? Даже при наглухо отбитой памяти я бы даже на спор не стал жениться на этом существе. Доводилось читать о паразитах, которые откладывают яйца в своих жертвах? Наблюдая за тем, как она ползёт ко мне... Да, похоже, что тут идёт речь как раз про одну из таких тварей. Какой-то паразит.
Она остановилась в нескольких сантиметрах от ступенек, её лицо смотрит на меня через щели. Она моргнула третьей парой глаз и улыбнулась так широко, что кожа на лице побелела и начала трескаться.
"Ты утонешь в моей утробе", — сказала так же спокойно, как будто спрашивала меня, хочу ли я спагетти с сосисками на обед.
Я ей поверил.
-
Весь остаток того дня я провёл под крыльцом, даже после того, как моя жена вышла на улицу и позвала ужинать. Мне не хотелось испытывать судьбу с той тварью, что притворялась моей женой, или матерью, или хрен его знает чем. Я не хотел есть её стряпню, и чем дольше тянулось время, тем больше голодный желудок давал о себе знать, постепенно стачивая моё упрямство. К тому же, я сделал смелое предположение, что она была со мной не до конца честна, когда рассказывала о том, что готовит, поэтому я и не хочу ничего есть из её рук.
Что бы между нами ни было, это уже была не игра. Ставки были слишком высоки. И я, спрятавшийся под лестницей и с пустым желудком, постепенно возвращал утраченную ясность мысли, что пробудило во мне ненависть к ней. Я ненавидел её за то, что она делала мне больно, когда обязалась защищать. Ненавидел за постоянную ложь изо дня в день, пока её коварный план не начал приносить плоды. Но больше всего ненавидел за то, что она со мной сделала. Я не был мужчиной, а ребёнком уж и подавно. Я был чудовищем и посмешищем, и каким-то образом я был уверен, что это именно она сдирала с меня по куску, пока не осталась эта жалкая оболочка.
Мне нужно валить. Я должен. С тех пор она закрыла ворота на замок, и мне нужен ключ, а если она меня остановит... Что ж, походу, мне нужен и нож. Что-то, что меня защитит.
Я дождался заката и выполз из-под дома, стараясь держаться в тени. Заглядывая в окно кухни, я видел, как она стоит там с пустым выражением лица, держа в руке тарелку. Как будто что-то внутри неё сломалось, и она не знала, как себя вести, когда я перестал реагировать на призывы к ужину. Она просто стояла, слегка дрожа, до тех пор, пока её взгляд не уловит лёгкое движение, и она стремительно фокусировалась на нём, словно хищник на своей добыче. Мне пришлось по нескольку раз полностью прятаться за стеной, в силу того насколько чувствительны её глаза к перемене света, но всё-таки думаю, что мне удалось пробраться в дом без её ведома, ведь когда я наконец вошёл через заднюю дверь, она стояла на том же самом месте, уставившись как слепая в темноту.
Мне казалось, что в тени было безопасней, но что бы это ни было за существо, оно больше не изображало из себя человека. Как только я подобрался к лестнице, её глаза ищейки сфокусировались на мне, и она прибежала ко мне на всех своих конечностях. То, на что попадал тусклый лунный свет, походило на рыбью чешую, словно её выудили со дна озера. Можно сказать, что общие человеческие очертания у неё остались. Только теперь оно носило человеческую оболочку как костюм, который начал разваливаться на части. Суставы и кости, как поршни, ходили под кожей ходуном и гнулись прямо, в стороны, назад...
Приблизившись ко мне, я уловил от неё запах скисшего молока вперемешку с собачьим говном, оставленным в знойный день на сидении машины. Запах так сильно ударил в нос, что на глазах выступили слёзы, и по лестнице стало карабкаться куда сложнее. Естественно, особо далеко я не залез... С моими короткими ногами и при виде того, как она на меня надвигается, шансов у меня не было. Кажется, я вскарабкался ступеньки на четыре, пока она одной рукой не схватила меня за лодыжку и не утянула вниз. Она залезла на меня сверху, ноги по обеим бокам, и медленно расстегнула пуговицу на своём платье.
У меня не было ни понимания, что происходит, ни сил, чтобы этому препятствовать. Последнее, что я помню, — это то, как её рёбра вдавливаются в её кожу, словно пальцы пытаются сделать дырку на целлофановом пакете, как будто они были живые и хотели наружу.
«Малыш хочет кушать?» — спросила она, перед тем как схватиться за мою голову и ударить её о ступеньку за моей спиной.
-
Я проснулся с отвратительным вкусом во рту. Я был пристёгнут к высокому стулу, и всё плыло перед глазами, пока я не увидел детскую бутылочку. Загустевшая жижа внутри была цвета пожелтевших пальцев заядлого курильщика с яркими розоватыми сгустками на дне, похожими на сироп в молочном коктейле.
«С пылу с жару», — сказала жена, её бесформенные пальцы гладили мою лысую голову.
Я почувствовал дикую боль в ногах, а посмотрев на них, увидел десятки торчащих иголок, проходящих прямо сквозь пижаму, которую она на меня надела. Она пальцем надавила на одну из них, и на секунду боль стала столь жуткой, что я чуть ли не снова вырубился. Я отчаянно пытался оставаться в сознании, чтобы избежать очередной кормёжки. Но другая часть меня не хотела терпеть это ещё сколь бы то ни было...
Но в любом случае корень всех моих проблем заключался исключительно в ней. И эта ненависть вспыхнула во мне как костёр, и я решил, что совсем не против и умереть. В глубине души я надеялся каким-то образом вернуть всё как было раньше и даже восстановить своё былое обличие, вернув тело. Без понятия как, но я позволял себе думать, что это было возможно. Сидя на том стуле, наблюдая, как она нависает надо мной... Я понял, что дальнейшая жизнь больше не представляется возможной.
Мои руки были свободны. И ведь её нельзя было винить за такую оплошность. Я даже не в состоянии ударить её или оттолкнуть. Руки были слишком короткими и слабыми. Но у меня было при себе кое-что острое, поэтому я потянулся вниз и вырвал из ноги иголку, и, прежде чем она успела у меня её выхватить, вонзил её ей в ладонь. Она прошла прямо насквозь, будто её руки были сделаны из ваты. Я даже не услышал никакого звука от иголки, но вот тот вопль, что издала она, я услышал сполна.
Она выглядела рассерженной. «Поделом», — подумал я и потянулся за ещё одной, и на этот раз она попыталась пресечь мои действия пораньше, что для меня лишь означало, что сейчас её лицо находилось куда ближе. Настолько близко, что на него попал лунный свет, из-за чего я на секунду замешкался, поскольку увидел, насколько оно было отвратительно. Я видел, как вместо соскользнувших и теперь свисающих ошмётков кожи, как будто у плохо сделанной маски, я увидел... нечто отдалённо похожее на паука. Причём даже не паучью морду. А что-то вроде паука вместо лица, у которого было чересчур много лап, все согнутые, словно по нему топтали ногами. Как будто весь её череп представлял собой мохнатые полоски.
Но у неё по-прежнему оставались глаза... И выглядели они вполне человечно. И, как я уже сказал, она подобралась ко мне настолько близко, что я видел подёргивание и копошение этих волосков, что означало, что я наконец мог сделать выпад иглой прямо в глаз, вдавливая её так сильно, что в конце концов игла залезла мне в руку так же глубоко, как и в её череп (или хрен знает что там было). Не знаю, чему именно, но я сделал чему-то внутри очень больно, поскольку она издала ужасный вопль, от которого мои уши засочились кровью, после чего помчавшись прочь в темноту, подальше от источника агонии.
Времени было мало. Я вырвался из пут стула и выбежал прочь из дома, заметив краем глаза, как на доме промелькнула тень, будто что-то сверху пролетело. Мне трудно это описать, но у меня было смутное ощущение, что некоторые фонарные столбы на соседней улице двигались, и что они поднимались слишком высоко в небо.
Я почувствовал, как она уходит. Господи, я почувствовал, как она уходит, и это ощущалось как лопнувший нарыв. Было очень больно. Больно так, как никогда раньше. Боль была не тупой, а скорее больше была похожа на то, как если бы в меня стреляли. Сложно описать. Просто... Я добрался до калитки и каким-то образом заметил, что моя рука едва справляется с замком, и к тому времени, как открыл его, я, как бревно, уже летел к земле. К моменту, когда я проснулся, дом был объят огнём, а по ощущениям я будто съел килограмм семьдесят сырого мяса.
Но хотя бы я стал прежнего размера.
-
В тот же день мне потребовалось ехать в больницу, чтобы там мне вытащили из ноги оставшиеся иголки. Я так заливисто смеялся, что они решили оставить меня там на несколько дней ради моей же безопасности... Полагаю, винить их не в чем. И иголки с детскими вещами, и то, как я орал от счастья при виде своих прежних пальцев и волосатых рук, я думаю, со стороны всё это походило на бред сумасшедшего. Но меня не мучила совесть, что я остался там, да и держали меня не слишком-то и долго. Они что-то сказали про споры в лёгких или что-то в этом духе. Да мне абсолютно насрать. Конечно, я рассказал им о произошедшем, но они говорили, что это происходило лишь в моей голове.
Ещё говорили, что мозгам полный трындец. Ну, конечно, они обернули это в более вежливую форму, но суть была именно такая. Трындец. Они показали мне томографию мозга, и он был похожа на яблоко, полежавшее знойным летом на земле недели три. Полагаю, мне больше не быть бухгалтером. Меня можно было считать счастливчиком, если удавалось поработать удаленно.
Но мне было плевать.
Ещё очень-очень долгое время она оставляла мне завёрнутые обеды у входной двери моей новой квартиры. Это, конечно, полный идиотизм, но... Я чуть ли не съел парочку. Уж слишком велика сила привычки, знаете ли. Но вместо этого я всегда устраивал целое шоу, выбрасывая их в помойку. В последнем свёртке лежали документы на развод, но выглядели они не слишком официально. Скорее, как какая-то глупая шутка, прям под стать всему этому браку, не так ли?
Просто глупая шутка.
Я подписал их мелком и оставил снаружи.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 10:07
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Телесный хоррор психологический ужас насилие авторский перевод