Плесень
ПлесеньЯблоко покатилось по столу и шлёпнулось на пол, разбрызгивая по гладкому кафелю гнилой сок с мягкой бурой мякотью. Следы тухлой жижи разлетелись в форме кривого солнца на детском рисунке. Несколько мелких фруктовых мушек замкнули свой воздушный танец и устремились к перезрелому плоду.
Сенека упёр взгляд в это яблоко — гротескное проявление его лени. Он опять забыл вовремя выкинуть фрукты и не съел их, когда была возможность. Кайма синеватой плесени выделялась на фоне ржавой кожицы. На солнце были пятна. Его пальцы потянулись к яблоку. Ошмётки улетели в мусорное ведро, куда тут же ринулись мушки.
— Сенека, тряпка в раковине.
Нежный голос прозвучал прямо за его спиной. Развернувшись, он увидел Паулину. Она только вышла из душа, и её кожа ярко блестела под светом бледных ламп. Хотя она стояла в коридоре, даже отсюда чувствовался запах её шампуня и влаги. Они слабо перебивали кислое амбре тухлого яблока.
— Я помню, Паулина. — На лице Сенеки появилась улыбка; сияющий образ Паулины, прикрытой лишь влажным полотенцем, заставлял его слегка оцепенеть. Её невысохшие волосы, раскинувшиеся на плечах, прикрывали глубокие ямки ключиц. — Я просто увлёкся.
— Не засиживайся надолго и проветри кухню. Твоя квашеная капуста скоро пропитает всю квартиру. — «Квашеной капустой» Паулина шутливо называла запах разбавителя, который Сенека использовал для своих картин. Кухня была прекрасным местом для рисования — здесь он мог не мешать Паулине работать. — Я тебя жду.
Паулина игриво, почти вприпрыжку, двинулась из коридора вглубь квартиры. Когда она почти скрылась из виду, полотенце упало с неё. Небольшие ямочки на спине блеснули и исчезли в соседней комнате.
Сенека метнулся к раковине, избавился от липкого яблочного пятна на кафеле, распахнул все окна, дав «квашеной капусте» покинуть кухню. В его движениях была лихорадочная спешка; он действовал быстрее, чтобы оказаться в её объятьях как можно скорее. Несколько быстрых шагов — и вот он перед постелью. Паулина лежала на ней, прикрытая тонким покрывалом. На её лице появилась лёгкая улыбка — это последнее, что увидел Сенека, прежде чем прильнуть к её слегка пухлым губам.
— Я завтра рано уезжаю. Меня не будет неделю. Пожалуйста, не преврати квартиру в руины, пока меня нет. — Она провела ладонью по его руке. Ногти оставляли белесые следы, которые вскоре должны были покраснеть. — Убери ещё плесень в ванне. Её стало больше.
Сенека потянулся, и от этого движения покрывало сползло с груди Паулины, обнажая её торчащие соски; его рука тут же переместилась к ним. А его рот издал нечто среднее между зевком и рыком тигра, приближаясь к щеке любимой. Голос был больше похож на мурлыканье котёнка; чтобы стать диким зверем, ему нужно было ещё немного отдохнуть.
— Возвращайся поскорее, без тебя я чувствую клокочущую бездну в глубине своего измождённого застоем сердца.
Её рука прикоснулась к его щеке. Губы потянулись к нему — это был поцелуй, но словно воздушный, едва коснувшийся Сенеки. Её бёдра прогнулись, а тело двинулось вбок. Она оказалась на нём, вытягивалась и оплетала его, словно омела на кроне крепкого дуба. Крепость действительно вернулась к телу Сенеки; он чувствовал её тонкую руку, а затем — тёплую влагу, поглощающую его.
— Очень пафосно. Будто я на конференции молодых писателей. Сударь, а вы напишите обо мне историю? Может, курортный роман?
Эти слова звучали с лёгкой тяжестью, смешиваясь со стоном, но, несмотря на это, в них было то изобилие игривости, что всегда нравилось Сенеке. Его пальцы, словно с механической точностью пианиста, вцепились в бёдра Паулины. Они помогали друг другу — взаимопомощь, насыщенная любовью и желанием насладиться последним вечером перед долгой разлукой.
Общие стоны и ритмичные движения наполняли комнату; в этот момент Сенека поднял глаза, чтобы взглянуть на свой идеал. Вся её озарённая луной шея была покрыта багровыми пятнышками. Это наделали его усердные губы. Нежная бледная кожа, облепленная кожицей того самого яблока. Мысли перекрещивались, образы складывались в голове. Он знал, как закончит свою картину. В этот момент пик удовольствия был достигнут.
Они прижались друг к другу — единые физически и мысленно. Сон начал одолевать обоих, и так они и заснули.
Утром Сенека обнаружил себя накрытым одеялом; полупустая кровать была полностью в его распоряжении. Он потянулся, собираясь с силами, чтобы встать, и пролежал так несколько часов. Когда же наконец поднялся, завтрак превратился для него в обед. Пройдясь по квартире, он никого не нашёл. На кухне всё ещё пахло «квашеной капустой». Позавтракав остатками Паулининой еды, Сенека обнаружил, что мушек стало ещё больше: стоило нескольким фантикам полететь в мусорное ведро, как отряд мелких мух взлетел с останков развалившегося яблока.
Кислый запах ударил в нос, но руки сами потянулись к нему. Классический натюрморт, но с изрядной долей морта. Паулина всегда говорила, что картины Сенеки полны образов скоротечности: когда он изображал нечто живое, всегда казалось, будто оно находится в мгновении от распада. Пейзаж фермы напоминал скотобойню. Сенека не винил Паулину в том, что её взгляд отличается; наоборот, это всегда вызывало желание слушать её размышления об искусстве. Именно так Паулина стала близка Сенеке. Теперь разложение станет главным образом. Само воплощение гнили.
На эти размышления Сенека потратил несколько часов, расхаживая по квартире и думая, какую великую работу он сейчас создаст. Такого он ещё не делал — открытие, настоящее откровение, вызванное застоем. Если бы он закончил ту картину раньше, победное яблоко было бы уже съедено. Сенека всегда съедал яблоко после успешно написанной картины. Так прошёл весь первый день без музы — в обилии размышлений и минимуме действий.
Второй день Сенека решил начать как можно раньше; он даже собрался сразу избавиться от плесени, которую ему велела уничтожить Паулина, но, оказавшись в ванной, обомлел.
Шея Паулины была усеяна не кожицей яблока — нет, это была плесень. Как он сразу не догадался? Эти мелкие пятнышки, почти ровные круги, и их десятки, может, сотни. Все они исходили из мелких швов на белёсом кафеле ванной. Этот образ обязательно должен появиться на картине. Он мог бы перенести холст сюда, но нормально расположиться было бы слишком трудно. Он уничтожил почти всю колонию плесени, но небольшой кусок соскоблил и добавил на фарфоровое блюдце, на котором уже лежало облепленное мухами сердце картины. Теперь оно стало ещё больше похоже на солнце: белый налёт наполовину покрыл яблоко. Мушек стало ещё больше.
Маленькие точечные мазки идеально изображали их хороводы вокруг гнилого пиршества. Нагромождение красок разных цветов на кисти делало плесень похожей на хлопья сыпящегося снега. Бурая лужица растеклась по всему дну блюдца. Этого всё ещё было недостаточно. Не хватало гротеска. Не хватало совмещения жизни и смерти в той пропорции, которая казалась бы ему идеальной. Идеальной, как Паулина. Её образ завладел всеми его мыслями.
Зачем так трудиться над картиной, если её всё равно нет рядом? Она не увидит, как он трудится, не прижмётся мягкой грудью к его спине, не поцелует в щеку. Воспоминания свернули к их последней ночи. Тогда он излился в неё. Не было никаких возражений или вопросов. Дикая страсть и абсолютная любовь. Она хотела подарить жизнь. Теперь они будут связаны на ещё большем уровне.
Третий день ознаменовал возрождение. Он воскрес как автор, вернувшись к старым образам. На одной из картин он изобразил обнажённую Паулину. Она стояла к нему спиной, собирая волосы в пучок. Её длинные ноги, округлые бёдра, ямочки на пояснице, крепкая осанка и эти непослушные, как пурга, волосы. Он любил её красоту. Тот образ, что сложился у него в голове после стольких ночей вместе. У него всегда плохо получалось показать её лицо: то нос слишком сильно торчал, то губы были слишком пухлыми. «Моя Паулина идеальна. Она даровала мне рассвет после долгой ночи. Дала вдохновение. Даровала жизнь».
Жизнь. Без неё жизнь не может быть порождена, а значит, нужно вернуться к старому образу. Одна из его первых картин. Он написал её ещё в школе. «Гомункул». Когда Сенека закончил её, все говорили, что то неказистое и кривое, что было намалёвано, напоминало больше гнилое яблоко, чем нечто живое.
Парад разложения
«Я не могу изобразить наше дитя, дорогая. Я испорчу его. Оно будет несовершенным, как ты на моих картинах».
Сенека впервые заговорил после двух дней молчания. Его голос был хриплым; Сенека сам не сразу узнал его, будто говорили откуда-то извне. А может, это ему показалось? Семя и кровь, что сгнили внутри жизни, будут возрождены в виде нового существа.
Он думал о Паулине в тот момент. О её груди, о том, как он прижимается к ней, целует и кусает. Как прижимается всем телом, углубляясь настолько, насколько это вообще возможно. Их единство породит жизнь.
С кровью было легче — всего лишь маленький прокол ножом, тем самым, что днём ранее соскоблил плесень. Он даже не задумался о том, чтобы помыть его. Нет, сейчас есть дело поважнее. Разогнав назойливых мух, он влил обе жидкости внутрь белого яблока, окаймлённого чёрной пятнистой вуалью на блюдце.
Следующее утро началось с неприятной боли в пальце. Он распух, и от кончика ногтя пошла противная синева, будто переспевшая слива заменила всю фалангу. Каждое прикосновение отдавалось дурманящей болью.
Радикальный подход к картине, которого он ещё никогда не применял. Приближение к чему-то новому. Ключ бьющей через край жизни. Комбинация его предыдущих стремлений. Для этого нужно было правильно подготовиться.
Сенека заперся на кухне вместе с несколькими старыми холстами: изображениями Паулины и гомункула. К тому моменту вонь стала уже едва терпимой, плесень полезла из блюдца, а мух стало так много, что они стали мешать творческому процессу. Они садились на руки Сенеки, слегка щекоча его, отчего он злился ещё сильнее.
Ножом он вырезал холсты из рам, а ножницами подкорректировал форму. С помощью клея он добавил в натюрморт изображения своей любимой. Центром всего оставалось бледное яблоко, но уже наполненное бурлящей жизнью и изображением гомункула.
Это выглядело ненатурально, даже отдалённо не было тем, чем могло бы быть. Его картинам всё ещё не хватало живости. А значит, природа должна сделать всё сама. Плесень с блюдца с помощью кисточек переместилась на холст; он добавил к ней тонкий слой яблочной жижи. Ветвистые узоры легли на тела Паулины, повторяя те татуировки, о которых она мечтала. Их когда-то давно нарисовал сам Сенека, когда они только познакомились. Теперь все мечты станут явью. Плесень разрастётся на яблочных узорах, добавив живой красоты.
«Морт, умноженный на морт, равно вива».
Кончик пальца потемнел, каждое движение усиливало боль. Всё это пьянящее чувство позволяло ему протрезветь на мгновение. Но он чувствовал, будто сама боль двигала им сегодня; мухи мешали, налетая на яблочный холст, прилипая к маслу и жиже. Это их «мортис» — второй знаменатель.
Но первого было недостаточно. Сенека схватил пушистое яблоко больной рукой и размазал его по всему холсту. Вот теперь это будет абсолютная жизнь. Плесень сама подарит ему бурление красок. Вонючий кисло-тухлый сок с ошмётками того, что было яблоком, разбрызгался по всей кухне. Часть налипла на одежду Сенеки, осталась на руках и на кафеле. Он лишь аккуратно переступал через эти пятна. Сейчас было не до этого, нужно было заканчивать картину.
Сенека проснулся на кухне; всё его тело затекло от сна на стуле, кисть левой руки онемела и сильно распухла. Она уже отливала багровыми тонами, а сосуды потемнели. Когда он сделал первый осознанный вдох, к колючему чувству во всём теле добавилось удушье. Плесени стало много, и она была почти везде: на полу, на холсте, на столе и даже на одежде Сенеки.
Затхлый воздух, насыщенный спорами, мешал сделать свежий вдох, но мушкам это не мешало. Они кружились в воздухе и садились то на Сенеку, то на холст. Их было очень много, и теперь пик раздражения был достигнут.
Сенека подошёл к газовой плите и включил газ. От мушек так легко не избавиться, но их можно затравить газом, а он пока умоется и приведёт себя в порядок. До приезда Паулины оставалась всего пара дней.
Зеркало дало понять, что Сенека себя сильно запустил. Его глаза были подведены недосыпом и усталостью. Лицо побледнело, а щёки впали; волосы были растрёпаны в гнездо и сильно засалились, отчего напоминали мелкие щупальца медузы. Его левая кисть была, наверное, в два раза больше правой и настолько контрастировала с бледной кожей, что Сенеке стало дурно.
Как он успел так сильно измениться всего за пару дней? Одержимость и скука. Удивительно, что за эти дни ему удалось выжать из себя хоть какую-то продуктивность. Когда Паулина была рядом, ему больше хотелось проводить время с ней. Говорить о чём угодно, только не об искусстве. Она всегда находила способ рассмешить его, а он, выдавая свои глупые пафосные фразы, заставлял её улыбаться.
Сенека попытался умыться и избавиться от плесени, закинув одежду в стиральную машину. Надо было сразу начать работать обнажённым — так легче было бы убрать весь этот беспорядок. Однако делать это было чертовски больно из-за ноющей руки. «Ничего, через пару дней всё пройдёт, а если нет, то Паулина, как всегда, покажет ему волшебное лекарство, которое всё исправит».
На кухне было кладбище мёртвых мух. Все они сгинули в газовой камере. Сенека задержал дыхание, когда заходил сюда, но всё равно почувствовал резкий запах, бьющий прямо в нос. Смесь аромата горелых спичек и тухлятины. Он распахнул все окна и посмотрел на свой шедевр.
Огромный холст, облепленный изображениями обнажённых женщин, покрытый узорчатыми пятнами чёрной плесени. Их позы были разными: кто-то прикрывал наготу, кто-то игриво манил к себе, но большая часть тянула руки к сердцу картины — мохнатому телу младенца с ржавой кожей, из которого вытекали вниз соки жизни, к которым тянулся мелкий ворс плесени. Голубые щетинки, словно звёзды, озаряли фон. Ошмётки яблока зеленели, смешиваясь с рыжиной, добавляя образу сходство с древней иконой. Рождение дитя.
Naturevivante
Сенека не обращал внимания, что чёрная плесень покрыла уже стены кухни; часть перебралась на потолок, словно удав, медленно сжимающий кольца вокруг своей жертвы. Он видел лишь результат своих трудов. Великое произведение, к которому он шёл всю жизнь.
В глазах потемнело, и он почувствовал дикую слабость. Нужно прилечь — он так и не успел нормально выспаться за все эти дни. Один хороший сон, и потом — долгая уборка. После неё всё будет закончено. Паулина будет рада новому творческому открытию. Он ждёт её остроумных шуток о том, как же Сенека странно воспринял её просьбу убрать плесень из дома.
Он свалился в мягкую кровать, слыша, как на фоне меланхолично гудит стиральная машинка, и погрузился в сон.
Дверь поддалась Паулине не с первого раза — ключ иногда заедал, но после недолгого стояния в подъезде она всё же подчинилась. Она включила свет в коридоре, и в нос ударил запах пыли и сырости. Потолок был усеян кольцами черноты; они проступали по стенам и даже проявлялись на двери.
Она прикрыла нос шарфом, пахнущим ванилью, и прошла внутрь квартиры. Даже сквозь аромат духов её преследовал запах гнили. Дверь в ванную была открыта, а в стиральной машине лежало невытащенное бельё. Сквозь стенки пробивались чёрные кружева.
Ещё больше их оказалось на пути из кухни. Все эти тёмные ситцевые платки, приклеенные к стенам. Её мысли сейчас было описать крайне сложно. Плохо смешанный коктейль из удивления, гнева и ужаса. Она уже хотела открыть дверь на кухню, чтобы увидеть ещё больший плесневелый бардак, но её остановил стон из спальни.
— Паулина, это ты?
Этот голос должен был принадлежать Сенеке, но она никогда не слышала, чтобы он звучал так слабо. Он был наполнен скрежетом и болью. Каждое слово давалось с тяжестью. Сенека никогда бы так не говорил — он всегда был весел, при ней он ярко жестикулировал и был активнее активных.
Она переступила порог спальни и включила свет.
Обнажённый Сенека лежал на кровати. Паутина плесени, словно покрывало, прикрывала его тело. Его левая рука была похожа на большой кокон — мохнатая и белая, словно кошачья лапа. Его тело было высушено; сквозь тонкую кожу торчали кости, будто мышц и не было. «Это не Сенека. Он не может быть Сенекой».
— Прости. — Его голова приподнялась, и по лицу Паулины потекли слёзы. Его голубые глаза. Это был Сенека. Она тут же приблизилась к нему, прижавшись к его лицу. Он горел. Чудовищный жар. От прикосновения он издал ещё один стон.
Она не говорила ни слова, лишь смотрела на того, кого любила больше собственной жизни. Рука. Левая рука под шерстью была чёрной. И эта чернота подбиралась по шее к лицу. Те же чёрные нити, что были везде. Они были под кожей Сенеки.
— Я облажался. Прости меня. — Сенека улыбнулся краешком губ. Авторская улыбка, чтобы подчеркнуть нечто ироничное. Даже в таком положении он шутил.
Слёзы капали на его тело, оставаясь на плесени, не впитываясь в неё. Она поцеловала его так же, как в последний раз — едва касаясь губ. И вышла из комнаты. Глаза Сенеки закрылись. У него не было сил снова поднять веки. Всё его тело наполняла боль, не позволявшая пошевелиться.
Паулина открыла дверь на кухню и увидела холст. Чёрное месиво почти полностью скрыло то, что было изображено. Лишь в центре картины билось сердце. Плесневелое сердце билось. Оно почувствовало приближение своей матери и заплакало, подобно младенцу.
Сенека почувствовал, как Паулина ложится рядом с ним. Она обняла его, положив голову на плечо. Его тело резала боль, но он терпел. Паулина всё исправит. Она начала напевать песню — ту самую, что им всегда нравилась. Ту, что они слушали перед сном на кухне, когда выкуривали последние сигареты на двоих.
В нос стал проникать запах горелых спичек и тухлятины. Резкий и сильный, он заглушал всю тухлость этого мира. Но не мог заглушить пение Паулины. Её любимую песню не мог заглушить никто.
— Я указал тебе на утешения, какие может дать жизнь, но ты предпочитаешь умереть. Я не буду противиться. Умрём же вместе с одинаковым мужеством, но ты — с большею славой.
Паулина прекратила петь. Они лежали вместе, а затем чудовищный жар заполонил всё. Крик Паулины, его хриплый стон — всё смешалось в разрушительном грохоте. Пламя их любви, способное исцелить любые раны, сделало свой последний аккорд. Пламя очищает всё.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 11:53
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Плесень искусство любовь возлюбленные одержимость художник гомункул гниение авторская история