Окно напротив
Снял я угол у Тверской. Комната — конура, окно во двор-колодец. Стены в пятнах, потолок давит, а напротив — такая же стена, и в ней окно. Раньше там, говорят, коммуналка была. А теперь живет один. Как звать — не знаю. И не хочу знать.Увидел я его в первый раз в марте. Снег уже грязный оседал, с крыш капало. Сижу у окна, курю — табак сырой, зло берет. Гляжу: окно напротив открывается. И высовывается рожа.
Лица, по правде сказать, не разобрал — далеко. Но есть такие люди: не надо тебе лица, ты и по одному движению понял — тварь. Руки длинные, тонкие, на подоконник легли, как пауки. Он смотрит. Не на меня — так, в пространство. Будто всё вокруг — его двор, его стена, его небо.
А я сижу, курю, не шевелюсь. И думаю: чего ж ты так смотришь? Кого ждешь?
Через день — опять. Уже к вечеру. Он форточку приоткрыл — а зимой-то форточку! — и слушает. Нет, не радио, не шум городской. Он замер, голову набок склонил, и ухо — как раковина, белое, с прожилками. Мне стало тошно. Я штору задернул — спать лег. А он мне снился. Стоит напротив и молчит. И тишина такая, что уши закладывает.
Потом я привык. Выходил на балкон — я, правда, балконом зову железку ржавую, полметра на метр, — стоял, дымил. И он тоже выходил. Только он на свой подоконник садился. Ногами свешивал. Ноги — тонкие, в синих венах, ступни голые, хоть и холодно.
Грязный он, я разглядел. В одном и том же халате — или балахоне — неделями. Волосы — пакля. И носит какую-то дрянь: то тряпку мнет, то кошку за шкирку держит. Кошка у него, видно, была. Потом не стало. Я ни разу не слышал, чтоб она мяукала. И не слышал, чтоб он говорил. Никому. Ни по телефону, ни в окно, ни себе под нос.
Тишина.
И вот однажды — было уже лето, теплынь — я сижу, читаю. Вдруг стук. Тихо так: тук-тук. Я к окну — а он напротив стоит и пальцем по стеклу. Смотрит прямо. Я его лицо увидел впервые. Глаза маленькие, заплывшие, губы — как две мокрые нитки. И улыбается. Не радостно — так, уголком рта. Как будто съел что-то и доволен.
Стучит: тук-тук. И головой кивает: выйди, мол, на балкон.
Я не вышел. Я штору задернул. Свет погасил. Сердце колотилось — чего бы, дурак, не пойму. Мужик как мужик. Мерзкий — да. Но не людоед же.
А ночью я проснулся от того, что кто-то дышит за стеной. В квартире я один. Соседи слева — глухая старуха, справа — пьющие, они не дышат, они храпят. А тут — ровно, в такт: вдох-выдох. Я на кухню пошел, чайник поставил. Стою — и краем глаза в окно. Темно. И только одно окно напротив светится. Не горит — светится. Желтым, гнилым таким светом. И силуэт. Сидит, сгорбился, голову на руки уронил. И не шевелится.
Я чайник снял, не пил. Сел в прихожей на табуретку. Так до утра.
Больше я на балкон не выходил. И штору не открывал. А через месяц съехал — нашел комнату в другом конце Москвы, подальше от колодцев. И вот что думаю: может, он и не уродец вовсе. Может, я сам себя запугал. Может, обычный человек, неприкаянный, одинокий. Как и я. Только он сидит у окна, потому что больше некуда. А я бегаю.
Но всё равно гадко. До сих пор, как вспомню эти руки-пауки на подоконнике — озноб по коже. И понять не могу: то ли брезгливость это, то ли совесть. Что смотрел-смотрел, а подойти не решился. Чай не предложил. Не спросил: «Ты чего, брат, мучаешься?»
А может, и не мучается. Может, он сам и есть — то самое мучение. Чужое. Которое за стеклом живёт и пальцем стучит.
Тук-тук.
Тук-тук.
Не откроешь? Ну и ладно.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 09:04
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: Двор-колодец окно существо страх авторская история