Чудесное спасение
Я очнулся на полу. Где — не ведал, ибо разум мой, помрачённый ударом по затылку, долго не желал возвращаться в бренное тело. Голова гудела, как колокол на Пасху — только без радости, без благовеста, со сплошным набатом. Я открыл глаза. Свет был тусклый, зеленоватый, будто я лежал не в подземелье, а в стеклянной банке, где плавают мёртвые водоросли.Подвал — ибо это был подвал — выглядел чистым. Слишком чистым. Выскобленные доски, выбеленные кирпичи, железный стул посередине, похожий на стоматологическое кресло. На стене — телефон. Чёрный, дисковый, с трубкой, которая свешивалась, как перебитое крыло.
— Не дёргайся, — сказал голос.
Я обернулся. В углу сидел мальчик. Лет двенадцати, бледный, в рваной рубахе. Лицо — спокойное, как у покойника, которого уже отпели и забыли.
— Ты кто? — спросил я.
— Я — разумный эгоист, — ответил мальчик. — По крайней мере, был им при жизни. Теперь я просто голос. Но голос, знающий, что выгодно, а что нет. А выгодно тебе слушать меня. Ибо я не вру. Мёртвые не врут — им незачем.
Он рассказал. Быстро, шёпотом, без лишних слёз. О том, что этот подвал — не просто подвал. Лаборатория. Эксперимент. Американский. Заокеанские мудрецы из ЦРУ давно ищут способ делать людей послушными. Не ломать — переплавлять. Уничтожать волю, оставляя тело. Им нужны солдаты, которые не думают. Шпионы, которые не боятся. Рабы, которые улыбаются.
— Но опыт пошёл не туда, — сказал мальчик. — Вместо послушных рабов они получили мёртвых детей. Потому что человек не может жить без воли. Это аксиома, которую даже ЦРУ не отменить.
— А тот, кто меня сюда привёз? — спросил я.
— Исполнитель. Тоже подопытный. Когда-то он был учёным. Они сломали ему волю, но не до конца. Осталась суть его души. Та самая, что заставляет его по ночам плакать и звонить по телефону — тем, кого он уже убил.
Телефон зазвонил.
Я снял трубку. Долго не решался поднести к уху — боялся услышать голос того, кого уже нет. Потом поднёс.
— Слушай, — сказал голос. Тонкий, надрывный, как у ребёнка, которому наступили на палец ноги. — У него есть привычка. Он приносит ужин в шесть. Но не ест сам. Следит, как ешь ты. Отвлеки его. Задай вопрос. Любой. Про семью, про жизнь, про погоду. Он растеряется. У него нет ответов. Учёные вынули из него всё, кроме приказа. А приказ — убивать.
— Кто ты? — спросил я.
— Второй, — сказал голос. — Или третий. Не помню. Главное — помни: разумный эгоист действует в свою пользу. Выиграй время. Это твоя польза.
Я положил трубку. В голове стучало: «Польза. Польза. Польза». Это слово теперь казалось мне единственно настоящим. Не Бог, не царь, не отец с матерью — польза. Чернышевский был прав: человек — это калькулятор. Сломай калькулятор — получишь зверя. Почини — получишь человека. Американцы сломали. Теперь моя очередь — чинить.
Он пришёл ровно в шесть. Я услышал шаги — мягкие, кошачьи, с приволокой. Будто он не ноги волочил, а тело — чужое, тяжёлое, налитое свинцом и отчаянием.
— Ужинать, — сказал он. Голос — без интонации, как у робота, у которого села батарейка. В руках — поднос. Каша, хлеб, вода.
Я взял ложку. Сделал вид, что ем. Каша была холодная, безвкусная, как картон. Но я жевал. Потому что надо. Потому что польза требует, чтобы жертва казалась послушной.
— У вас есть семья? — спросил я.
Он замер. Ложка застыла в воздухе.
— Что? — переспросил он. Глаза — пустые, как два битых стекла.
— Семья. Жена. Дети. Вы их любили?
Он поставил поднос. Сел на корточки. И заплакал. Тихо, беззвучно, как плачут в подушку, чтобы никто не услышал. Я смотрел на него и думал: вот она, победа. Не сила, не хитрость — вопрос. Обычный человеческий вопрос, которого он боялся больше, чем пыток. Потому что пытки ломают тело. А вопрос — душу. Ту самую, которую у него отняли, но забыли выбросить.
— Я был учёным, — сказал он. — Они обещали мне, что мы создадим новый мир. Без страданий, без слёз, без войны. А получилось... вот это. Подвал. Телефон. Вы.
— Вы можете меня отпустить, — сказал я.
— Не могу. Они убьют меня.
— Они убьют вас в любом случае. Когда вы станете бесполезны. А вы станете. Рано или поздно.
Он замолчал. Встал. Вытер слёзы рукавом. И вышел. Забыв запереть дверь. Нарочно. Или нет — неважно. Главное, дверь была открыта
Я выбежал в коридор. Длинный, бетонный, с лампочками под потолком, которые мигали, как сигнал SOS. Двери по бокам — железные, с глазками. Я заглянул в одну. Комната. Пустая. Только кровать с привязанным ремнём. Вторая — тоже. Третья — нет, четвёртая... На двадцатой я остановился. За стеклом сидел мальчик. Живой. С руками в крови — разбил стекло? Нет, не разбил — оно было целое, но такое тонкое, что я видел каждую царапину.
— Помоги, — сказал он одними губами.
Я попытался открыть дверь. Заперто. Я ударил ногой — без толку. Тогда я вспомнил про телефон. В каждой такой комнате — свой. Я набрал номер, который высветился на табло.
— Не бей, — сказал голос в трубке. — Стекло — это их главное изобретение. Оно не бьётся. Оно поглощает удары и превращает их в электричество. Ты только навредишь себе.
— Что делать?
— Найди того, кто умеет открывать. Того, кто сломался, но не до конца. Исполнителя. Он здесь хозяин.
Я побежал обратно. В подвал. Он сидел на стуле, держа в руках телефонную трубку. Не говорил, просто слушал. Мёртвую тишину.
— Открой двери, — сказал я. — Или убей меня сейчас. Потому что я не уйду без них.
Он посмотрел на меня. Глаза — уже не пустые. В них появилось что-то похожее на мысль. Или на остаток мысли, которую никто не отменил.
— Ты читал Чернышевского? — спросил он.
— Читал.
— Он прав?
— В том, что человек должен искать свою пользу — да. В остальном — не знаю. Я ещё маленький.
Он усмехнулся. Встал. Протянул мне связку ключей.
— Иди. Спасай их. Спасай себя. А я... я останусь. Позвоню куда надо. Расскажу, где мы. Кто мы. И кто они.
— Они убьют вас.
— Пусть, — сказал он. — Я давно мёртв. Просто не знал этого. А теперь знаю. И мне легче.
Я открыл двадцать четыре двери. Двадцать четыре мальчика вышли из стеклянных комнат. Они не плакали. Не смеялись. Шли молча, держась за руки, как в детском саду на прогулке. Я вёл их к выходу. Мимо лабораторий, мимо трупов учёных (кто-то позаботился о них раньше), мимо того самого подвала, где на стуле сидел человек с телефонной трубкой. Он уже не говорил. Слушал. Голоса тех, кого спас. Наверное, они благодарили его. А может, просто молчали. Это тоже благодарность. Самая честная.
Мы вышли на улицу. Ночь. Звёзды. Снег — крупный, мокрый, первый в этом году.
— Куда теперь? — спросил один мальчик.
— К людям, — сказал я. — К тем, кто нас не продаст, не предаст, не превратит в подопытных кроликов.
— Есть такие? — спросил другой.
— Не знаю, — сказал я. — Но мы попробуем найти. А не найдём — создадим сами. Как Чернышевский.. Как те, кто верит, что человек — это не калькулятор. Это душа. Которую не запрограммировать.
Прошло много лет. Я вырос. Я стал писателем. Я написал эту повесть. Не для славы, не для денег — для памяти. Чтобы те двадцать четыре мальчика не стали просто цифрой в отчёте ЦРУ. Чтобы их имена — я записал их все, пока они шли по снегу — не стёрлись. Чтобы чёрный телефон замолчал навсегда.
Иногда мне снится тот подвал. Стеклянные стены, железная дверь, трубка, которая пахнет пылью и смертью. Но я не боюсь. Потому что знаю: страх — это невыгодно. А я — разумный эгоист. Я действую в свою пользу. А моя польза — жить. И помнить.
И помогать тем, кто ещё не вышел из стеклянной комнаты.
Они есть. Всегда есть.
Но это уже совсем другая история.....
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 09:45
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: подвал мальчик телефон голос освобождение авторская история