Все ученики из нашего класса для одаренных детей выросли неудачниками. И это не наша вина
В начальной школе казалось, что мне на роду написано стать кем-то великим. Будущее рисовалось исключительно в радужных тонах. Все — от родственников до учителей — были уверены, что меня ждет блестящий успех. Да и я сам в этом не сомневался. Домашние задания и контрольные давались играючи, дневник пестрел одними пятерками. Зубрить не приходилось вовсе: голова схватывала всё на лету, а на любой вопрос учителя у меня всегда был готов нестандартный, продуманный ответ. Мои успехи не оставались незамеченными, и вокруг только и делали, что сыпали восторженными прогнозами:— С такими мозгами ты точно вырастешь врачом или ученым! У тебя огромный потенциал, Джаред, ты столько сможешь дать миру!
В пятом классе, на самом пике моих школьных триумфов, меня отобрали в спецпрограмму «Одаренные и талантливые». Этот класс преподносили как углубленный курс для детей с выдающимися способностями. Учителя уверяли родителей, что занятия выведут мой и без того незаурядный потенциал на совершенно новый уровень. На основную учебу это почти не влияло: всего пара дополнительных уроков в неделю, где мы с другими умниками разбирали бы усложненный материал. Чтобы мозги, мол, не простаивали впустую. Родителей, само собой, распирало от гордости. Они подписали согласие не раздумывая.
Так я попал в спецкласс школы Миллович.
По правде сказать, от тех уроков в памяти почти ничего не осталось. Какая-то странная, выморочная пустота. Я помнил других ребят, помнил, как впервые вошел в кабинет и знакомился с сидевшими за партами вундеркиндами. Помню смесь восторга и легкого мандража: вдруг они куда умнее меня? Но я горел желанием доказать, на что способен. Показать, как быстро я считаю в уме, пишу и запоминаю факты.
И на этом воспоминания словно растворялись в тумане.
Два часа дня, дважды в неделю — смутные обрывки занятий в том кабинете, и никакой конкретики. Я списывал всё на скуку и равнодушие, из-за которых мозг просто не фиксировал происходящее. К шестому классу эта вялая апатия стала разъедать не только спецкурс, но и всю мою учебу целиком.
Интеллектуальный крах наступил резко и безжалостно. Вместе с переходным возрастом куда-то улетучились концентрация, память, логика, воображение — всё разом. Провал был тотальным. За год мои оценки рухнули с пятерок на тройки и двойки. Задания, которые я раньше щелкал как орешки, теперь вызывали глухой ступор.
Сказать, что родители были разочарованы, — не сказать ничего. Они ждали от меня головокружительного взлета, а получили ленивого оболтуса, неспособного справиться с элементарными школьными задачками. Нанятые репетиторы оказались бессильны: вернуть мне былую хватку и растоптанную мотивацию не удавалось. Внезапно потяжелевшая учеба вогнала меня в депрессию. Зачем вообще пытаться, если всё вокруг стало непосильным?
Когда меня наконец выперли из программы для одаренных, это не вызвало ни удивления, ни сожаления. Академические рекорды волновали меня меньше всего на свете. Главной задачей стало просто не вылететь из школы за неуспеваемость.
Все оставшиеся школьные годы я волочил жалкое существование перегоревшего неудачника. Я наблюдал, как сверстники, которых я когда-то легко затыкал за пояс, без труда обходят меня на поворотах. Даже мой старый приятель Рикки — тугодум, который до двенадцати лет не мог разобраться со стрелками на часах, — в старших классах вдруг поразил всех небывалым интеллектуальным скачком. Его богатые родители, должно быть, прыгали от счастья: не придется покупать сыночку место в престижном вузе. Называть его дурачком я больше не имел права — теперь круглым отличником был он, а не я.
Кое-как, превозмогая умственную заторможенность, я дотянул до выпускного. Само собой, с моим аттестатом о приличном колледже нечего было и мечтать. Но сам факт получения диплома хотя бы уберег родителей от окончательного отчаяния — они уже давно смирились с тем, что вундеркинда из меня не вышло.
Я устроился мойщиком на местную автомойку. Работа выматывала, график был паршивым, но монотонный труд приносил облегчение: моему притупленному мозгу не приходилось напрягаться. Позже я все же попытался поступить в муниципальный колледж и даже прошел на соцработника. Программа поначалу казалась подъемной. Но вскоре, как и в школе, вернулись рассеянность и полная апатия.
СДВГ ли это было, дислексия или просто наглухо отупевший рассудок — мне было уже плевать. Я бросил учебу. Автомойка, конечно, была далека от детских грез о науке и медицине. Но это был честный труд. И я никогда не винил судьбу за то, куда она меня занесла.
Ровно до того дня, пока я, листая ленту в соцсетях, не наткнулся на публикацию о судебном иске. Слова «Коллективный иск» сразу бросились в глаза. Еще больше меня зацепило имя автора — Мона, моя давняя знакомая по школе. В детстве наши компании пересекались, к тому же мы ходили в один и тот же спецкласс.
В ту самую программу «Одаренные и талантливые».
Судя по посту, иск был подан именно против нее. «За что вообще с ними судиться? — недоумевал я, жуя обед. — О парту она там, что ли, споткнулась и ногу расшибла?»
«Вниманию всех выпускников начальной школы Миллович: мы ищем истцов для подачи коллективного иска. Если вы посещали программу “Одаренные и талантливые”, вам может полагаться денежная компенсация. Многие из моих подписчиков знают, что я уже долгие годы страдаю от когнитивных нарушений и хронического ментального истощения. Это разрушило мои шансы на высшее образование и карьеру, лишив нормальной работы и перспектив. Я люблю танцевать в клубе “Киска”, но это совсем не то будущее, которое я для себя выбирала».
Я удивленно вскинул брови. Я знал, что после школы у нее тоже все пошло наперекосяк, но не подозревал, что она подалась в стриптиз. Впрочем, зарабатывала она точно больше меня.
«У меня есть веские основания полагать, что спецкласс “Одаренные и талантливые”, куда меня отобрали за отличные оценки, напрямую повинен в моем нынешнем состоянии. Из-за бездарно составленной программы и хаотичных уроков в критический период детского развития этот курс затормозил мой умственный рост. Отсутствие структуры привило мне разрушительные привычки в учебе, которые преследуют меня и во взрослой жизни. И я такая не одна: факты указывают на то, что пострадали и другие ученики этого класса. За весь причиненный ущерб мы заслуживаем справедливой компенсации. Если вы или кто-то из ваших знакомых столкнулся с похожими неврологическими проблемами после посещения этого спецкурса, срочно свяжитесь со мной».
Дочитав это странное воззвание, я невольно усмехнулся. Мона серьезно винит во всех своих жизненных провалах какой-то факультатив, на который мы ходили от силы год? Потому что нас там «не так учили»? Бред собачий. Такой нелепый иск развалится в суде в два счета.
И все же мне захотелось ей написать. Передо мной был человек, сгоревший точно так же, как и я. Тот, чье блестящее будущее обратилось в прах. Может, я просто искал сочувствия и понимания. Может, клюнул на перспективу легких денег. А может, мне просто стало любопытно разузнать про стрип-клуб.
Так или иначе, пару дней спустя я уже сидел в придорожной закусочной, ожидая Мону. Она ответила на мое сообщение с бурным восторгом, когда я вкратце пересказал свою историю. Как выяснилось, наши судьбы совпали почти до мелочей. Мона была уверена: мои показания станут главным козырем в суде.
Она влетела в закусочную в мокром от дождя пальто, заметила мой жест и направилась к столику.
— Ого, Джаред, сколько лет! — воскликнула она, плюхаясь на диванчик напротив. — А ты вымахал, я тебя другим помнила.
Видимо, на теле умственная деградация не сказалась. Здоровый как неандерталец, замечательно.
Мона была красивой, но сквозь эту красоту проступала старящая ее усталость. По глазам читалось: своей жизнью она сыта по горло. Она сразу перешла к делу.
— У этого иска огромные перспективы. Мой адвокат сказал, что если мы докажем халатность школы в составлении программы, речь пойдет о сотнях тысяч долларов компенсации. Мне просто нужен напарник для расследования — еще одна их жертва.
Я попытался мягко остудить ее пыл, но скепсис всё равно просочился в голос:
— Слушай, Мона, я всё понимаю. Паршиво осознавать, что ты облажался по жизни. Уж кому-кому, а мне это знакомо лучше всех. И да, та программа наверняка была дрянной — я ее толком даже не помню. Но, может, честнее признать собственную ответственность, а не валить всё на школу? Одаренные дети сплошь и рядом скатываются на дно — это же известный синдром перегоревшего вундеркинда.
Воодушевление на ее лице тут же угасло. Было видно, как задели ее мои резкие слова, но она сдержалась. Моя отповедь прозвучала жестоко, но я действительно так считал. Как и тысячи других одаренных детей, я слишком рано возомнил себя гением. Расслабился, а потом гормоны и усложнившаяся учеба вышибли почву у меня из-под ног. В интернете полно таких историй — банальное клише о перегоревшем таланте.
— Я наводила справки, Джаред, — твердо возразила Мона. — Нас таких много. Буквально все, кто был в том классе. Большинство бросили учебу, многие вообще на улице оказались, но пострадал каждый до единого. Я даю тебе шанс добиться справедливости. И для них, и для себя.
В тот вечер я вернулся домой с твердым намерением отказаться. А потом мой взгляд упал на угол убогой однушки, где тускло поблескивали школьные кубки и грамоты. Единственное напоминание о моем былом величии. Я тяжело, тоскливо вздохнул.
В конце концов, я решил помочь Моне.
Главным козырем в суде, как объяснила Мона, должны были стать прямые улики преступной халатности со стороны создателей курса. Искать их следовало в штаб-квартире компании, курировавшей программу.
Здание корпорации «РеГифтед» слепило хромом и зеркальным стеклом. Тем утром, когда мы подошли к главному входу в строгих костюмах, меня заколотила мелкая дрожь. Вокруг царила стерильная, деловая строгость — нас же раскусят за секунду. Однако стоило нам заявить на ресепшене, что мы учителя, прибывшие на тренинг по работе с одаренными детьми, как нас без лишних вопросов пропустили внутрь. Рубашка с галстуком творят чудеса.
Поднимаясь в лифте, мы быстро распределили роли.
— Ты проверяешь девятый этаж, там информационный архив, — шепнула Мона. — Я иду на одиннадцатый, в методический отдел. Встречаемся внизу в холле. Главное — хватай любые папки и флешки, какие найдешь.
Пожелав ей удачи, я скользнул в лабиринт коридоров. Быстро шагая мимо одинаковых дверей, я почувствовал, как к горлу подкатывает липкий страх. В этом месте было что-то глубоко противоестественное. Откуда в образовательной компании люди в белых лабораторных халатах? Почему из-за дверей доносится низкий гул работающих механизмов? И почему… почему мне кажется, что я здесь уже был?
Не в силах больше терпеть неизвестность, я осторожно толкнул одну из незапертых дверей и заглянул внутрь. Никаких документов там не было. Там было нечто неизмеримо страшнее.
Комната напоминала учебный класс с партами — этого еще можно было ожидать. Но я никак не ожидал увидеть ряды детей, к чьим головам были намертво пристегнуты массивные хромированные шлемы каких-то машин. Затаив дыхание, я смотрел из коридора, как остекленевшие глаза ребятишек мучительно вздрагивали от боли каждый раз, когда аппаратура внедрялась в их мозг. Эти устройства, нависшие над детскими головами наподобие гудящих парикмахерских сушуаров, — я мгновенно понял, что они делают.
Понял, потому что когда-то то же самое сотворили со мной.
Вид этой чудовищной жатвы сорвал замок с моей памяти. Воспоминания хлынули обжигающей волной. «Школьные экскурсии» во время уроков для одаренных. Поездки вот в это самое холодное, проклятое здание. Разговоры ученых, которые обсуждали нас так, словно нас не существовало. Они видели в нас не способных детей, а резервуары с интеллектом, который нужно выкачать и украсть.
— Какая многообещающая партия, — негромко произнес ведущий ученый, неспешно прохаживаясь между рядами сидящих в коме детей. — Они столько всего смогут дать отпрыскам наших клиентов.
И в эту секунду сквозь дверную щель его взгляд намертво сцепился с моим.
Я рванул назад по полутемному коридору к пожарной лестнице. Я несся не оглядываясь, спасаясь от человека, который много лет назад, возможно, лично выпотрошил мой разум. Каким-то чудом мне удалось выскочить из здания на залитую полуденным солнцем улицу.
Но Мона так и не вышла. Я ждал ее у входа сколько мог и уже собирался бежать в полицию, как вдруг увидел новое сообщение на ее странице.
Срочная новость: этим же вечером Мону нашли мертвой в клубе, где она танцевала. Официальная причина — передозировка. Конечно же, это была ложь. До нее добрались. Может, выкачали остатки мозга, как в детстве, пока сердце не остановилось, а может, просто прикончили по старинке. А когда я увидел, что ее пост об иске удален, всё окончательно встало на свои места: они зачищают концы.
Но я не позволю похоронить правду.
Именно поэтому я пишу этот пост и ищу других истцов для коллективного иска. Если вы учились в спецклассе для одаренных в любой школе мира — везде, куда запустила свои щупальца корпорация «РеГифтед», — вам положена компенсация.
Более того: вас почти наверняка подвергли пыткам по выкачиванию разума, предварительно стерев память и прикрывшись «учебными поездками». Ваш интеллект и способности продали богатым родителям бесталанных детей. А вас выбросили, как пустую шелуху, обрекая на вечные неудачи, потому что вещество вашего мозга было буквально выжжено их машинами.
Но у нас есть неопровержимая улика — мы сами.
Если вы или кто-то из ваших близких столкнулся с подобными симптомами после занятий в таком спецклассе, немедленно свяжитесь со мной.
Автор перевода - Baiki.sReddita
Источник
Ключевые слова: вундеркинды разум таланты школа способности