Чужие здесь не нужны
Бумаг у неё при себе не оказалось. Вообще никаких — ни направления из треста, ни обходного листа, ни даже мятой справки от психиатра, без которой к нам на «Мховую заводь» даже ассенизаторов хрен пускают.— Потеряла, значит? — Я поскрёб ногтем по жёлтому пятну на клеёнке. — У нас отделом кадров Зинаида Пална заведует, настоящая женщина-кремень. Мимо неё без бумажки даже мышь не проскочит. А ты стало быть прокралась?
Девица молчала. Сидела на табуретке, сложив руки на острых коленках, и смотрела сквозь меня — прямо в стену, где мерно тикали ходики. Мелкая совсем. Метр с кепкою в прыжке, худая, будто давно нормально не ела. И говор у неё какой-то странный — когда она в самом начале затараторила, что её дескать прислали сюда стажироваться в дневную смену, у меня аж зубы свело. Вроде по-русски говорит, а согласные щёлкают, и паузы между словами не там, где следует. Будто задыхается, когда слова выговаривает.
— Откуда сама-то будешь? — спрашиваю. — Из староверов, что ли? С Вишеры?
— Переезжали мы много, — с трудом выдавила она. — Воды можно?
Я кивнул в сторону угла, где стояло эмалированное ведро с ковшиком. Сам-то я эту ржавчину сырой в жизни пить не стану — тут кругом болота да старые выработки, вода железом отдаёт и тухлыми яйцами. Я когда на смену выхожу, обязательно себе в литровом термосе чёрный чай завариваю. Да такой крепости, что в нем ложка стоит, и непременно бросаю туда сушёный чабрец. А эта — ничего. Зачерпнула полный ковш и выдула залпом. Только капля по острому подбородку скатилась.
Ладно, думаю. Чёрт с тобой, с блаженной. Лесовоз её в одиннадцать ночи высадил у шлагбаума, комендантша общежития к тому времени давно дрыхла, а ключи от комнат у неё под подушкой запрятаны. Не оставлять же девку в бытовке одну до рассвета — мало ли, ещё не ту кнопку на пульте нажмёт. Придётся тащить с собой в обход. Пускай посмотрит, чем база живёт, когда солнце за горизонт прячется. Вдруг я когда-нибудь ноги протяну, и начальство переведёт её из дневных вахтёров на моё место. Хотя хрен им, а не моя пенсия. Я старый, жилистый, меня лопатой не перешибёшь.
— Куртку застегни, — говорю. — И рюкзак свой в железный ящик кинь. Замок не вешай, воровать тут некому. Разве что мазутники шастают, но им твои тряпки без надобности. Они по железкам больше: то свечу из генератора выкрутят, то проводку пожуют, как крысы.
После этих слов, девка резко, всем телом, развернулась в мою сторону и уставилась на меня. Зрачки широкие, тёмные, во всю радужку.
— Сколько? — спрашивает.
— Чего сколько? Тварей этих? Да кто ж их считал, десятка два под мостками шляется... А, ты про генераторы. Два у главного корпуса, по одному на бараки и кухню. И ещё четыре штуки, дизельных, с тройным резервом — позади территории, у Шестого сектора. Вот там свет гаснуть не должен ни при каких раскладах. Если там электричество вырубит — нам всем крышка, поняла?
Она не ответила. Сунула свой тощий сидор в шкафчик. Я крякнул, натянул промасленный тулуп, проверил тяжёлый аккумуляторный фонарь в железном корпусе — таким и голову проломить недолго — и сунул в карман старенький приёмник. Интернет у нас в котловине не ловит, мобильники превращаются в ненужный хлам ещё на тридцатом километре тракта, а длинные радиоволны — штука бессмертная. Ползут они себе преспокойно сквозь тайгу, сквозь туман, улетают прямиком в чёрное небо, где, если верить ночному ведущему с областной волны, на самом краю вселенной висит огромное табло, на котором написано: «Дальше бога нет».
— Пошли, стажёрка. Как звать-то тебя? Зойка? Ну, гляди в оба, Зойка. Днём ты тут будешь шлагбаум перед московскими очкариками поднимать да телевизионщиков гонять, которые к нам за летающими тарелками охотиться ездят. А ночью тут совсем другой устав.
Мы вышли на мороз. Воздух над «Мховой заводью» загустел, и стал колючий, как лесной ёжик. Тёмное небо над головой сияло от россыпи звездных осколков. Я зашагал по дорожке вдоль жилых бараков, Зойка засеменила следом. Шаг у неё был странный — тяжёлый, впечатывающий, хотя живого весу в ней было от силы килограмм сорок. Хорошо хоть ботинки подобающие надела, рабочие, со стальными стаканами в носках.
И тут из-за заграждения, со стороны ольшаника, потянуло сквозняком. И следом — голос.
Я остановился, схватил девку за плечо. Плечо под курткой оказалось твёрдым, как деревянная чурка.
— Слышишь? — шепчу.
Из кустов звали. Тонко так, жалобно, с придыханием, будто женщина в ледяной полынье тонет и из последних сил кого-то кличет. Мне-то она всегда голосом покойной жены поёт, все просит выйти за калитку, помочь белье с веревки снять. А вот что она стажерке напела — вопрос.
— Чего она тебе сказала? — спрашиваю, когда рыдания стихли. — Имя твое назвала, говоришь? Врешь!
Зойка молча кивнула, глядя в темноту.
Мне стало не по себе. Эту тварь мы меж собой Марьюшкой зовём, хотя бабка-уборщица клянётся, что это очень древняя болотная шишига, которая ещё первых поселенцев в трясину заманивала. Обычно к новичкам Марьюшка недели две принюхивается. Слушает, о чем человек треплется, выискивает слабину его, тоску какую-нибудь сердечную. А потом поманит — и привет: находят бедолагу за пять вёрст от базы, голого, вмёрзшего в кочкарник, а во рту и в паху у него клубки чёрных гадюк греются.
Но чтобы так, сходу, в первую же минуту? Да ещё и голос у шишиги под конец сорвался не на ласковый шёпот, а на злобу дикую. Будто она девку вовсе не заманить хотела, а предупредить кого-то в лесу.
— Ты к ограде лучше не подходи, — буркнул я, доставая фонарь. — Правило первое: кто бы тебя из-за периметра ни звал — хоть мать родная, хоть котёнок мяукает — поворачивайся спиной и чеши прочь. Она безразличия страсть как не любит, побесится и отстанет. Уяснила? Смеёшься, что ли?
Девка не смеялась. Просто уголки губ нервно дёрнулись вверх — ровно и симметрично, будто ей пальцами обе щеки одновременно сдавили.
Мы свернули к старым казармам, где летом живут лаборанты. Оказалось у Зойки был свой фонарик — маленький и гладкий, как обмылок, но лупил он таким плотным бледно-белым лучом, что у меня слёзы из глаз брызнули.
— Погаси! — шикнул я, приседая за пожарным щитом. — Слышишь? Скребутся.
Под сваями крайнего барака кто-то торопливо, жадно рыл промёрзшую землю, разбрасывая в стороны комья.
— Мелкота явилась, — шепнул я ей в самое ухо. От её волос совсем ничем не пахло — ни шампунем, ни потом, ни табаком. Только веяло холодом, как от железной рельсы. — Студни подпольные. Идут за мной след в след. Не свети, пока не скажу. Если спугнём раньше времени — кинется в лицо, уши оторвёт. Они до человеческого мяса падкие.
Мы подкрались к углу. Я насчитал про себя до трех:
— Давай! Целься в глаза!
Два наших луча скрестились под полом. Там, вжавшись в бетонную тумбу, сидело существо размером с годовалого телёнка. Совершенно голое и почти слепое, в складках серой студенистой кожи. Морда плоская, как у сома, а вместо глаз — два мутных бельма во весь лоб. От света тварь мерзко завизжала и рванула вдоль стены, перебирая короткими пятипалыми лапами.
Мы погнали её к дыре под забором. Отогнали. Я едва отдышался — годы уже не те, в груди сразу засвистело, — как вдруг у общей бани, под жестяным сливом, что-то звякнуло.
Они редко передвигаются поодиночке. Второй студень повис прямо под козырьком, уцепившись когтями за водосточную трубу, и ждал. Причём уставился он — я готов был голову на отсечение дать — не на меня. Его белесые шары были повёрнуты в сторону Зойки, а с его пасти капала густая слюна.
— Слепи его! — заорал я.
Девка резко вскинула свой обмылок. Тварь зашипела, сорвалась с трубы и, вместо того чтобы драпать в лес, как при виде света положено делать любой нормальной нечисти, сиганула под дощатый сарай с инвентарём.
— Ах ты ж падаль покоцанная! — Я узнал этого гада, он в прошлом месяце механику пол-икры своей пастью оттяпал. — Стой тут, Зойка! Смотри в щель, а я за лопатой!
Я рванул на себя хлипкую дверь сарая, шагнул в темноту — и тут же мне на загривок рухнула тяжёлая, ледяная туша. Студень пролез сквозь гнилой пол внутри. Когти полоснули по воротнику тулупа, вонь тухлой рыбы забила нос. Я завыл, молотя наугад тяжелым фонарём, за спину и услышал, как хрустнула его хрящеватая сопатка.
— Сними его с меня! — хрипел я, заваливаясь на грабли. — За глотку хватай!
Зойка появилась в проеме не издав ни звука, словно кошка. Я не понял, как она это сделала. Вроде стояла в трех шагах от меня, а в следующую секунду её тонкие пальцы уже впились в скользкую, пульсирующую шею твари. Она с невероятной ловкостью оторвала тридцатикилограммового ублюдка от моей спины — так легко, будто мокрое пальто с гвоздя сняла — и выволокла на свет. Студень бился в её руках, отчаянно полосуя задними лапами её куртку, но девка крепко держала его и даже не морщилась.
Я выскочил следом, перехватывая поудобнее штыковую лопату.
— Кидай! Подбрасывай его вверх, ну!
Она разжала пальцы и толкнула тварь снизу. Я размахнулся от плеча, вложив в удар всю злость и весь свой радикулит, и наотмашь рубанул ребром лопаты.
Хлопок получился глухой и сырой, будто со всей дури наступили на гриб дождевик. Студень не просто отдал концы — он лопнул! Брызги густой, пузырящейся жижи цвета болотной ряски разлетелись веером, с головы до ног окатив стажёрку. Ошмёток шлёпнулся мне на сапог. Я глянул на лопату и выругался: на советской стали, которой сносу не было, закипали рыжие каверны. Кислота с тихим шипением пожирала металл.
— Твою ж дивизию... — Я в ужасе уставился на девку. — Зойка! В баню бегом, смывай! Оно ж тебе сейчас глаза выест!
Она стояла под уличным фонарём, с её ресниц и носа капала зеленоватая слизь. Рукав куртки был в клочья разодран, обнажая бледную, серую в ночном свете руку. Мерзкий кисель тёк прямо по голой коже. И ничего. Ни волдырей, ни дымка, ни покраснения. Она медленно высунула узкий язык, слизнула каплю с верхней губы и посмотрела на меня.
— А вода там теплая? — спросила она своим щёлкающим голосом.
Меня аж передернуло. Бывают на свете люди с «дублёной шкурой», но чтобы настолько? Я выдал ей со склада запасную робу — мешковатую, на три размера больше — и вытолкал в помывочную. Сам остался курить на крыльце, привалившись к косяку.
Руки тряслись. Достал приёмник, крутанул колесико. Сквозь треск помех услышал усталый голос ночного радиоведущего:
«...и снова звонки с севера области, полуночники. Не спится сегодня народу. Говорят, тайга шумит, зверьё к самым избам стало подходить, чуть ли не в окна лезет. Дальнобойщики с трассы сообщили, что над болотами опять видели огни. Запирайте засовы покрепче, братцы, ночка сегодня явно скверная. И помните: не всё, что явится к вам в человеческом обличье, человеком родилось...»
Заиграла какая-то тягучая, тоскливая мелодия — без слов, одна одиноко рыдающая гормонь, будто по покойнику плачущая. Я зловеще плюнул в снег.
И тут же колючей проволокой, метрах в двадцати от бани, качнулась сосна.
Ветра сегодня не было. Ни единая иголка на соседних деревьях не шевельнулась, а этот огромный кряжистый ствол, с двумя низкими сучьями — медленно наклонился вперёд. И тогда я понял, что это вовсе не сосна.
Долговязый! Лесной дед. Я таких за десять лет работы всего дважды видел, и оба раза они обходили базу за версту, только ветками далеко в чаще хрустели. Если эта четырехметровая оглобля перешагнет через ограждение — тут ни лопата, ни молитва не помогут, он все наши постройки по брёвнышку раскатает. Я тихонько, стараясь не скрипеть валенками, сполз с крыльца в тень дровяника. Только бы он меня не заметил.
Сзади хлопнула дверь.
— Чего там? — спросила Зойка, вставая прямо под жёлтый плафон у входа.
Я чуть язык не проглотил. Зашипел на неё, замахал руками, но уже было поздно. Тень у забора замерла. Два длинных могучий сучка вытянулись вдоль туловища, а на самой верхушке, где должна быть крона, открылась узкая вертикальная щель и оттуда пахнуло страхом. Долговязый смотрел прямо на девку. От него даже сюда, сквозь холодный воздух, донесло волной тяжёлого смрада и ярости. Он постоял так не больше пары секунд, потом медленно запятился задом и без единого звука растворился во тьме леса.
— Показалось тебе, — соврал я, вытирая шапкой со лба холодный пот. — Ничего Зойка, всё спокойно. Пошли к гаражу, нам ещё дальний контур проверить надо.
Она шла за мной, подвернув длинные штанины робы, а свою изгаженную кислотой куртку и майку бросила в раздевалке. По дороге пыталась выведать про Шестой сектор — бетонный куб за спиной главного лабораторного корпуса, куда даже мне вход воспрещён. Я огрызнулся на неё, аж сам испугался. Нервы ни к черту стали.
— Ты, девка, нос не суй куда не следует! — отрезал я, отпирая навесной замок на ангаре с техникой. — Твоё дело телячье. Сказано нельзя — значит, заминировано. Поняла? Или ты правда веришь в эти сказки про инопланетян, которые по телевизору плетут?
Она остановилась и заговорчески прищурившись, посмотрела на меня.
— А вы не верите?
— Я, дочка, верю только в то, во что вилами ткнуть можно, и оно кровью умоется, — сказал я, наливая ей из термоса кружку густого чёрного чая с чабрецом. — Вот шишига в болоте обитающая — она настоящая. Студни эти подпольные, мазутники, Долговязый — они тут испокон веков жили. Местная это погань, земная. А гуманоиды всякие с тарелочками — это всё выдумки для дурачков, чтобы из Москвы командировочные выколачивать. Господь по своему образу и подобию человека создал, а не головастика пучеглазого. Пей давай, остынет.
Она взяла кружку, понюхала чёрное варево, но пить не стала. Просто держала кружку, будто пальцы грела, хотя руки у неё и без того не дрожали.
Из-под навеса я выкатил свою «Машку» — самодельный трехколесный пневматик на огромных шинах низкого давления от тракторной тележки, сваренный из рамы старого «Урала» и трубчатого каркаса безопасности. Зверь-машина, по любой топи пройдёт и не чихнёт, да и если кувыркнётся в канаву — я её, поднатужившись, один на колеса поставлю.
— Залезай на заднее сиденье, — скомандовал я. — Ремнями крест-накрест пристегнись, тут кочки такие, что позвоночник в трусы высыпется. Оружия не проси, не дам. Выстрел ночью в тайге — это как колокольчик к обеду: одного уложишь, а на звук из чащи ещё с десяток прибежит.
Мотор зарычал, сизый дым взмыл в морозный воздух, и мы выскочили за ворота, на старую лежнёвую дорогу вдоль внешнего периметра.
Вот тут, на воле, всё ощущалось совсем иначе. Пока ты внутри, за колючкой и прожекторами, ты вроде как хозяин. А здесь, среди чёрных изгородей пихтарника, ты просто кусок тёплого, парного мяса на тарахтящей железке. И лес сегодня не спал. Он гудел, как растревоженный пчелиный улей. Сквозь треск движка я слышал, как в оврагах перекликаются голоса — уже не такие тонкие, как у Марьюшки, а грудные, утробные. Это пели Личинники — перевёртыши, которые сдирают с заблудившихся грибников кожу и ходят в ней, пока она на них совсем не сгниёт.
— Главное правило на выезде! — гаркнул я через плечо, в попытке перекричать мотор. — Из седла не слезать! Что бы ни увидела — сиди, как привязанная! Только ноги земли коснутся — они почуют сразу и сожрут раньше, чем ты пикнуть успеешь!
Фара «Машки» подсвечивала спрятавшиеся в темноте кривые берёзы, заиндевевший бурелом. И вдруг я почувствовал, что за нами кто-то бежит. Прямо по колее, нагоняя нас размашистыми прыжками.
— Зойка! — крикнул я. — Сзади на багажнике ящик железный! Расстегнись на секунду, достань оттуда свертки с багульником! Только быстро!
Я глянул в зеркало заднего вида. Девка неуклюже развернулась, вцепилась в ящик и начала драть крышку на себя, выгибая железные петли.
— Защёлки откинь, дура! Ты же его вверх тормашками вертишь! — Я на миг отвлёкся от дороги, чтобы показать ей, как поддеть пальцем скобу, и в этот самый миг под передний пневмобаллон метнулась огромная, бурая тень.
Удар. Колесо взлетело вверх, «Машку» закрутило на обледенелых брёвнах, и мир перевернулся.
Меня спасла дуга безопасности и тугие брезентовые ремни. Пневматик лежал в глубоком кювете вверх колесами, задние скаты все ещё медленно вращались, разбрасывая снег, а я висел вниз башкой, чувствуя, как в виски приливает горячая кровь.
— Зойка! — прохрипел я, шаря по поясу в поисках охотничьего ножа. — Живая?!
Тишина. Мотор захлебнулся и заглох, выхлопная труба зашипела от попавшего на неё снега. Девку при первом же кувырке выбросило из седла.
Я резанул лезвием по ремням, мешком рухнул в грязный винегрет из снега и мха, едва не напоровшись собственным боком на нож. В левом запястье хрустнуло, поясницу прострелило так, что из глаз посыпались искры. Фонарь валялся рядом — стекло вдребезги разбилось, лампочка раздавлена.
Из темноты, прямо на границе света от уцелевшей фары «Машки», раздалось утробное рычание.
Я выдрал из перевёрнутого багажника два тугих пучка сушёного багульника с чертополохом, пропитанных дёгтем и заговоренных старым кержаком из соседнего скита. Чиркнул зажигалкой. Огонь неохотно лизнул смолистые ветки, повалил густой, едкий, до тошноты горький дым.
И вовремя. Из кустов на меня прыгнуло что-то длинное, поджарое, совершенно лысое, с серой струпьями кожей и пастью, которая открывалась почти до самых лопаток. Ичетик. Падальщик болотный. Они ж всегда поодиночке шакалят, откуда тут такой кабан?!
Я со всей дури ткнул горящим веником прямо в его слезящуюся харю. Раздался истошный визг, запахло палёной щетиной и тухлятиной. Тварь отскочила, отчаянно мотая башкой и роняя на снег чёрную пену.
Где-то метрах в тридцати позади, в буреломе, закричала Зойка. Точнее, не закричала — издала какой-то странный, вибрирующий, как автомобильная сирена, звук.
— Держись, малая! — Я быстро поковылял на звук, размахивая чадящим факелом.
Они не трогали меня. Вот что было самым странным и самым страшным. Мимо меня, едва не сбив с ног, пронеслись ещё две такие же лысые, вонючие твари. Они даже не повернули в мою сторону своих мерзких морд — они летели прямиком туда, где в яме из-под вывернутого корня огромной сосны, лежала стажёрка.
Когда я добежал, две псины уже кружили вокруг неё, клацая жёлтыми клыками и не решаясь прыгнуть — добравшись, я оставил ей второй факел, пока бегал обратно к дороге, чтобы перевернуть «Машку». Как с сорванной спиной я в одиночку умудрился поставить трехсоткилограммовый пневматик на колеса — один бог ведает. На чистом матерном слове и животном страхе.
— А ну пошли прочь, выродки! — Я врубил передачу и направил ревущий трицикл прямо в кусты, давя молодняк.
Подхватил Зойку под мышки. Её правая нога ниже колена была сильно вывернута, кость прорвала толстую штанину и торчала наружу сероватым, гладким без единой жилки обломком. Из раны почти не текла кровь — только сочилась тёмная густая капля. Девка не плакала и не стонала. Она смотрела на свою сломанную ногу с каким-то презрительными раздражением, как водитель смотрит на не вовремя спущенное колесо.
Я закинул её на сиденье, притянул ремнём. В этот момент один из падальщиков с разбегу прыгнул мне на спину, когти пропороли тулуп и достали до плоти. Вторая тварь взлетела прямо на верхнюю дугу «Машки», нависнув над нами своим раздутым, пульсирующим брюхом.
— Жри, сука! — заорал я, вгоняя охотничий нож снизу вверх по самую рукоять, прямо в мягкое подбрюшье твари, и одновременно выкручивая до упора ручку газа.
Нас окатило водопадом горячей, зловонной требухи. Я вел машину почти вслепую, сплевывая попавшую на губы кровь, давя рвотные позывы и выжимая из движка всё, что в нем оставалось. Ичетики гнались за нами до самой полосы отчуждения, бились мордами в задние колеса, пока прожекторы базы не стали для них совсем невыносимыми.
Взъерошенный фельдшер санчасти Сан Саныч, в майке-алкоголичке натянутой поверх шерстяных кальсон, долго не мог попасть ключом в замочную скважину.
— Ты кого мне приволок, Игнат? — заплетающимся языком прошамкал он, когда мы затаскивали девку, укладывая её на клеенчатую кушетку. — Это ж открытый перелом... Мать честная, да тут кость сухая совсем, где кровь-то? Жгут накладывал?
— Какой к лешему жгут, Саныч! — огрызнулся я, чувствуя, как по моей спине, прямо в штаны, стекает кровь из раны. — Нас у оврага падальщики зажали! Три штуки сразу! Давай, коновал, шей её, коли обезболивающее, а я сейчас... пойду чайник поставлю. И спину мне потом глянешь.
— Чайку — это хорошо, — прошамкал фельдшер, звеня в лотке кривыми иглами. — Ты туда сахарку... и из шкафчика моего плесни...
Я вышел в узкий, обшитый зеленой масляной панелью коридор, ведущий к бытовкам. В голове шумело, перед глазами плавали багровые круги. Видать, знатно меня та тварь задела. Я прислонился плечом к стене, завернул за угол к курилке — и замер.
Посреди коридора, под часто моргающей лампой, стояла Зойка.
На обеих ногах. Без единой царапины на своей острой физиономии. В своей старой, разодранной на рукаве одежде.
— Ты как тут... — язык у меня так и присох к нёбу. — Ты ж на столе у Саныча лежишь. Нога-то...
Девка медленно повернула голову. И тут по её лицу, будто по воде от брошенного камня, пробежала мелкая рябь. Черты поплыли, кожа на скулах потемнела, сморщилась и сквозь образ стажёрки на секунду проглянулась беззубая старушечья харя с жёлтыми, как у волка, глазами.
Личинник. Перевёртыш из оврага. Пробрался-таки на территорию.
Я выхватил окровавленный нож, выставил перед собой:
— Не подходи, падаль лесная! На куски порежу! Ты куда девку дела?!
Тварь в обличье Зойки злобно усмехнулась. И противным скрипучим голосом проурчала:
— Убери железку, сторож... Не по твою душу пришла. Ты свой, тухлый, привычный... А вот оно...
Тварь шагнула ко мне — и вдруг согнулась пополам.
Ухмылка сползла с её лица. Глаза вылезли из орбит, наливаясь чёрной кровью. Перевертыш рухнул на колени и заскреб когтями по груди.
— Что это... — теперь уже жалобно прохрипела тварь. — Что у неё внутри?! Вынь это! Вынь это из меня!
Я стоял, вжавшись спиной в стену, и не мог пошевелиться. А тварь тем временем начала раздеваться. Только снимала она вовсе не одежду.
Она запустила скрюченные пальцы себе в рот, ухватилась за нижнюю челюсть и с хрустом вывернула её наизнанку, длинными лоскутами сдирая кожу со щёк. Она выла, каталась по полу и пластами срывала с себя чужую плоть, выдирала пучки мышц из живота, будто внутри неё, в каждой украденной клеточке, разлился кипящий свинец.
— Не наше! ОНО НЕ НАШЕ!!! — захлебываясь густой чёрной кашей, визжала она, уже почти лишённая чужой плоти. — Не от земли! Выжгло... всё выжгло!
Обеими руками она вцепилась себе в кадык, рванула на себя, перебивая хребет, дернулась пару раз в луже вонючей слизи и затихла.
Меня стошнило прямо там, в углу, у пожарного ведра.
Когда спазмы прошли, я, шатаясь, толкнул дверь раздевалки. Так и есть. Железный шкафчик Зойки был перевёрнут. На полу валялась её футболка, вся в зеленых пятнах от лопнувшего студня и капельках её темной крови. Края ткани были изжеваны и обслюнявлены.
Все сошлось. Личиннику, чтобы перенять чужую личину, надо вкусить частичку человека — волос, ноготь, тряпку с потом или кровью. Лесная тварь наглоталась Зойкиной крови с футболки, перестроила свое нутро по её подобию... но почему-то не выдержала. Предпочла собственными руками вырвать себе глотку, лишь бы не носить в себе ЭТО.
На пол упал Зойкин рюкзак. Я пнул его ногой — он как бумажный фантик отлетел в угол. Пустой. Внутри не было ничего, даже хлебных крошек. Бутафория.
Я рванул обратно в санчасть, перепрыгивая через ошметки дохлого перевёртыша.
Дверь медпункта висела на одной петле. Сан Саныч лежал у опрокинутого шкафа с медикаментами. Смотреть на него было страшно: правая рука фельдшера была вырвана из плечевого сустава и валялась рядом, зажатая в его же окоченевших пальцах другой руки — этой самой рукой, словно дубиной, ему и размозжили голову.
На клеенчатой кушетке никого не было. От неё к черному ходу тянулась цепочка тёмных, маслянистых капель. Поначалу рядом с каплями полз жирный след — девка волочила за собой сломанную ногу. Но уже на крыльце, в свежем снегу, след оборвался. А вместо него появились два ровных, глубоких отпечатка рабочих ботинок с невероятно широким шагом метра в полтора. Она вправила кость на ходу и побежала.
И бежала она — я понял это по следам в сугробах — в обход главного корпуса. Прямиком к Шестому сектору. Туда, куда мне строго-настрого велели даже не смотреть.
«Бежать за ружьем в оружейку или сразу туда?» — билась единственная мысль в голове. Времени не было. Я сжал рукоять ножа и бросился по следу.
Задняя стена секретного бункера была обшита толстым листом железа, за которым прятались вентиляционные шахты. Точнее, была обшита ещё полчаса назад. Сейчас лист пятимиллиметровой стали был отогнут в сторону, как крышка от консервной банки, — болты с палец толщиной вырвало с корнем. Под фундаментом маячил узкий лаз.
Лезть туда на карачках вслепую — верная смерть. Я метнулся к парадному входу, под прицел четырех видеокамер. Магнитная таблетка пискнула, на цифровой панели я дрожащими пальцами вбил аварийный код — который будит по тревоге все начальство вплоть до кураторов из министерства.
Плевать! Пусть едут.
Гермодверь с шипением отошла вбок. В шлюзе меня обдало ледяным облаком едкой хлорки, потом ударило струей сжатого воздуха и наконец открылся внутренний затвор.
В подсобке валялись опрокинутые ящики с реагентами. Я глянул на стене на опись имущества, потом на пустое место у перегородки. Пропала складная патологоанатомическая каталка на колесиках.
Дальше шёл коридор, залитый зеленоватым светом. Дверь в холодильную камеру была широко распахнута. Я шагнул внутрь, чувствуя, как от ледяного пола в промокших валенках сводит пальцы.
Вдоль стены тянулись квадратные стальные ячейки — точь-в-точь как в городском морге. Три дверцы в нижнем ряду были пусты, из них тянуло мерзким запахом жженой пластмассы и тины. Я подошёл к четвёртой, закрытой, взялся за холодную ручку и потянул на себя.
С тихим шелестом выехал поддон.
Я долго смотрел вниз. В голове было удивительно пусто, будто из неё разом вытряхнули все мысли. На стальном листе, покрытое тонкой изморозью, лежало длинное, нелепо вытянутое серое тело с паучьими руками, длиною ниже колен. За четвёртой дверцей оказался совсем не похоже существо: пузатое, с огромной, как пивной котёл, башкой и чёрными фасеточными блюдцами вместо глаз.
Точь-в-точь такие же нарисованы на сувенирных кружках, которые Зинаида Пална продает туристам на проходной. Зеленый человечек. Мать его за ногу.
В конце коридора, со стороны погрузочного пандуса, лязгнул засов.
Я побежал. Спина горела, колени подгибались, но я вывалился через распахнутые грузовые ворота на бетонную площадку позади бункера — и тут же рухнул на четвереньки, выронив нож.
По ушам ударило. Звука не было, но давление внутри головы подскочило так резко, что из носа на снег брызнула густая алая струя крови. Казалось, мозги сейчас выдавит через глаза.
А потом сверху на меня упал свет.
Он не рассеивался в тумане, как свет от прожектора. Он был плотный и осязаемый. И в центре этого яроко-белого столба, метрах в десяти от меня, стояла Зойка.
Одной рукой она придерживала никелированную каталку, на которой вповалку, как мороженая треска, лежали три маленьких головастых трупа из морга.
Я зажал уши ладонями, глядя сквозь кровавую пелену, как колеса каталки медленно отрываются от бетона. Без ничего. Они просто всплывали вверх, в небо, словно пузырьки воздуха со дна аквариума. Я задрал голову, рискуя ослепнуть, и увидел высоко вверху, прямо над просекой, край чего-то немыслимо огромного, что полностью перекрыло собой все звёзды.
Зойка медленно взмывала вверх, не шевеля ногами. Поднявшись на приличную высоту она вдруг странно дёрнулась, закинула руки за голову, ухватилась пальцами за волосы на макушке — и потянула в разные стороны.
Свет погас, как по щелчку.
Давление исчезло. В уши разом ворвался шум тайги, скрип сосен и далекий вой ветра. Я лежал на бетоне, хватая ртом воздух, как выброшенный на берег налим, когда сверху, из пустой звездной темноты, что-то со свистом полетело вниз.
Оно шлепнулось в двух шагах от меня, словно сырая простыня упавшая с верёвки.
Я подполз ближе, подобрал свой нож и ткнул кончиком лезвия в бесформенную кучу.
Крови не было. Костей тоже. На снегу, распластавшись рукавами, лежала Зойка. Точнее, её шкура. Цельный, бесшовный чехол из человеческой кожи — с тонкими пальцами, с плоскими ногтями, с тусклыми волосами и прозрачными плёночками на месте глаз. От самого темечка вдоль спины и до копчика тянулся ровный, аккуратный разрез с мелкими зубчиками, будто кто-то расстегнул изнутри потайную молнию, вылез из тесного рабочего комбинезона и бросил его за ненадобностью.
Я сел в сугроб и вытер рукавом разбитый нос.
И ведь как просто все ладилось-то, а? Никаких тебе бумажек из отдела кадров. Марьюшка в болоте, которая испуганно завыла, едва её учуяла. Студни подпольные, внезапно полезшие на свет, как оглашенные. Долговязый за забором, трясущийся от ярости. Стая падальщиков, которые сроду стаями не бегали. И этот несчастный перевёртыш в коридоре...
Ночь сегодня не сходила с ума. И вовсе не на меня они охотились.
Просто вся наша родная лесная нечисть — от мелкого беса до самого древнего оборотня — мгновенно учуяла чужака. Того, кто прилетел к нам из холодной, неизведанной пустоты забрать своих почивших дружков. Для нашего леса мы, людишки, хоть и вредные, а все же свои. А эта тварь в резиновой девчачьей шкурке для них сродин яда.
Вдалеке, на подъезде к базе, в соснах заплясали пучки света, завыли моторы — это неслись по колдобинам чёрные внедорожники начальства, поднятые по моей тревоге. В кармане тулупа ожил, зашипел придавленный приемник:
«...вы не поверите, братцы, телефон в студии просто раскалился до красна от звонков! Сразу три лесовоза с северного тракта передают по рации, что прямо над "Мшанкой" только что знатно полыхнуло, аж небо на пополам треснуло, и что-то со скростью света свечкой вверх унеслось! Кажется, у ученых там сегодня веселая ночка выдалась...»
Я тяжело поднялся, кряхтя и держась за поясницу. Посмотрел на сдувшуюся кожу на снегу, потом на огни приближающихся машин. Сейчас начнется: особисты, протоколы, допросы до утра, труп фельдшера в санчасти...
Ладно. Пойду заварю себе ещё термосок покрепче, пока они шлагбаум будут поднимать. И если эта жирная дура Зинаида Пална из кадров ещё хоть раз пришлёт ко мне стажёра без направления — я его, клянусь богом, первым делом заставлю раздеться и лично проверю затылок на предмет застежки.
Автор - UnseenWorlds
Источник
Ключевые слова: стажёр тварь перевертыш городское фентези