Оно умеет ждать
Я жил в двухэтажном бараке на окраине Омска. Тот самый район, где дома ещё с пятидесятых, деревянные, с скрипучими полами и общей кухней. У нас не было горячей воды, а холодную давали по часам. Я привык. Я вообще ко многому привык, потому что вырос здесь.На первом этаже, в квартире подо мной, жил дед Михалыч. Ему было под восемьдесят. Он жил один, ни с кем не разговаривал, выходил только за хлебом и обратно. Соседи говорили, что он «тронулся» после одного случая, но никто не мог сказать, после какого. Просто «тронулся» — и всё. Иногда по ночам из его квартиры слышались шаги. Медленные. Как будто он ходил из угла в угол. Или как будто кто-то ходил вместе с ним.
Той ночью у нас отключили воду. Я спустился к Михалычу — спросить, когда дадут. Он открыл дверь не сразу. Долго смотрел на меня через щель, потом впустил. В квартире пахло сыростью и старыми газетами. На столе — свеча. На стенах — фотографии. Чёрно-белые. Хлебозавод. Люди в белых халатах. И среди них — молодой Михалыч.
— Ты диггер, да? — спросил он.
— Да.
— Я тоже был. В молодости. Лазил везде. Пока не залез на хлебозавод. Тот, что на окраине. Заброшенный.
— И что там?
— Оно.
Он рассказал. В 1978 году он и ещё двое пацанов — Колька и Серёга — залезли на старый хлебозавод. Хотели найти склад с мукой — тогда можно было продать. Залезли через дыру в заборе. Внутри — пусто. Только печи. Огромные, ржавые. И запах. Сладковатый, как из старого шкафа. Они пошли в подвал. Там была дверь. Металлическая. Гермодверь. Толстая, как в бункере. Она была приоткрыта. Они сломали замок. Открыли.
Внутри — коридор. Длинный. Бетон. В конце — комната. Они вошли. И дверь закрылась. Сама. Замок щёлкнул. Они остались внутри. С ним.
Оно сидело в углу. На корточках. Худое. В противогазе. В химической защите. Как снорк из «Сталкера». Но не человек. Что-то другое. Оно не двинулось. Они закричали. Стали бить в дверь. Но дверь была как стена. Они просидели там час. Два. Три. Воздух кончался. Колька первый пошёл к нему. Он хотел ударить. Оно встало. Медленно. И схватило его. За голову. И втянуло в себя. Как будто Колька стал частью его. Противогаз стал больше. Химзащита натянулась. А Кольки не стало. Только его ботинки остались. На полу. Ровно посередине.
Серёга закричал. Побежал к двери. Стал бить. Оно подошло к нему. Сзади. И положило руку на плечо. Серёга затих. Обернулся. И улыбнулся. Как будто оно ему что-то сказало. Что-то, что он хотел услышать. Оно взяло его за руку. И повело к стене. Там была ещё одна дверь. Маленькая. Металлическая. Оно открыло её. За ней — темнота. Серёга вошёл. Дверь закрылась. Михалыч остался один.
Он сидел в углу. Ждал. Оно подошло к нему. Он думал, что умрёт. Но оно не тронуло. Оно село напротив. И сказало. Голосом Кольки. Голосом Серёги. Его голосом. Оно сказало: «Ты будешь моим другом. Ты будешь ходить. Ты будешь ждать. Ты будешь приводить других. Я дам тебе вторую жизнь. Ты не умрёшь. Ты будешь жить. Пока не приведёшь всех». Он согласился. Он не хотел умирать. Оно открыло дверь. Он вышел. И с тех пор он жил.
Но он вернулся. В 1978. Через месяц. Он не мог не вернуться. Он хотел увидеть, что осталось от Кольки и Серёги. Он зашёл в бомбоубежище. Дверь была открыта. Он спустился. В комнате никого не было. Только оно. Сидело в углу. И рядом — то, что осталось от его друзей. Колькины ботинки. Серёгина куртка. И ещё что-то. Он не сразу понял. Потом увидел. Это были их лица. Не лица. Маски. Как из папье-маше. Они лежали на полу. Рядом с ним. Оно смотрело на него. И улыбалось. Через противогаз. Он хотел закричать. Но не мог. Оно сказало: «Ты вернулся. Хорошо. Теперь ты точно мой. Навсегда».
Я не поверил. Но через неделю я пошёл на хлебозавод. Один. Я диггер. Мне было интересно. Я нашёл ту дверь. Она была открыта. Я спустился. Коридор. Длинный. В конце — темнота. Я посветил. Ничего. Я вернулся.
На следующую ночь я услышал стук. В окно. Три раза. Пауза. Три раза. Я живу на втором этаже. Под окном — ничего. Только козырёк подъезда. Я не подошёл. Я просто лежал. А оно стучало. И шептало. Детским голосом:
«Ты был там. Ты открыл. Теперь ты мой. Я подожду. Я умею ждать».
Я не открываю. Но я знаю: оно не уйдёт. Оно придёт снова. И однажды я открою. Как Михалыч. Как те пацаны. Как все, кто заходил в ту дверь.
А Михалыч умер через неделю. Тихо. Во сне. Соседи сказали: «Сердце». Но я знаю: это оно его забрало. Просто не сразу. Оно умеет ждать.
Но это было не так. Он умер не во сне. Он умер на моих руках. Той ночью. Когда оно пришло за мной.
Я лежал в кровати, слушал, как ветер бьёт в окно. И вдруг услышал стук. Три раза. Пауза. Три раза. Я не встал. Я уже знал, что будет. Но потом стук стал громче. Стекло задрожало. Я услышал, как рама трещит. И тогда я закричал. Просто закричал. От страха. От беспомощности. Я кричал так, что сорвал голос.
И тогда я услышал другой звук. Хлопнула дверь на первом этаже. Тяжёлые шаги. Михалыч. Он выбежал на улицу с ружьём. Старым, ещё с войны. Я видел его из окна. Он стоял под фонарём. В халате. Босиком. С ружьём наперевес.
— Пошёл отсюда! — закричал он. — Пошёл!
Оно стояло перед ним. Высокое. Худое. В противогазе. В химической защите. Оно не двигалось. Просто стояло. И смотрело. Михалыч выстрелил. Один раз. Второй. Третий. Оно не упало. Оно даже не покачнулось. А потом оно двинулось. Быстро. Слишком быстро для такого худого тела. Оно схватило Михалыча. И разорвало. Просто разорвало. Как тряпку. Я видел, как его руки, ноги, голова — всё разлетелось в разные стороны. Кровь на снегу. Кровь на стенах. Кровь на моём окне.
Я не помню, как оказался на улице. Помню только, что полз к нему. К тому, что осталось. Михалыч ещё дышал. Глаза открыты. Он смотрел на меня. И улыбался. Кровь шла изо рта. Но он говорил. Тихо. Хрипло.
— Не бойся. Оно не тронет тебя. Пока.
— Михалыч, я вызову скорую...
— Не надо. Я уже мёртв. Я умер в 1978.
— Что?
— Мы зашли в бомбоубежище. На хлебозаводе. Я и двое пацанов. Дверь была открыта. Мы спустились. Там было оно. Оно сидело в углу. В противогазе. Мы не поняли, что это. Оно не двинулось. Мы подошли. И тогда гермодверь закрылась. Сама. Замок щёлкнул. Мы остались внутри. С ним.
Он закашлялся. Кровь пошла сильнее.
— Пацаны умерли через час. Оно их забрало. А меня... меня оно оставило. Сказало: «Ты будешь моим другом. Ты будешь ходить. Ты будешь ждать. Ты будешь приводить других». Я не хотел. Но оно дало мне вторую жизнь. Я не старею. Я не болею. Я просто живу. И жду. И иногда привожу. Тех, кто заходит на завод. Тех, кто открывает дверь. Тех, кто ищет.
— Ты... ты приводил их?
— Да. Прости. Я не мог иначе. Оно держит меня. Если я не приведу — оно заберёт меня. Окончательно.
— Но ты спас меня сейчас. Ты выстрелил.
— Я не спасал. Я просто устал. Я хочу умереть. По-настоящему. Я ждал этого сорок лет.
Он замолчал. Глаза закрылись. Я думал, что он умер. Но он открыл их снова. И прошептал последнее:
— Оно не убьёт тебя. Оно сделает тебя таким же. Другом. Ты будешь ходить. Ты будешь ждать. Ты будешь приводить. Если не хочешь — иди на завод. Найди гермодверь. Закрой её. И не открывай никогда. Даже если услышишь мой голос. Даже если услышишь свой.
Он умер. На моих руках. Я сидел на снегу. Рядом лежали его части. А оно стояло в темноте. И смотрело. А потом повернулось. И ушло. В сторону хлебозавода. Я знал, куда оно идёт. Домой.
Я не пошёл за ним. Я вернулся в барак. Закрыл все окна. Задвинул шторы. Лёг. И стал ждать. Стук. Три раза. Пауза. Три раза. Голос. Мой собственный. Из-за окна:
«Ты будешь моим другом. Ты будешь ходить. Ты будешь ждать. Ты будешь приводить. Я подожду. Я умею ждать».
Я не открываю. Но я знаю: однажды открою. Потому что оно уже здесь. В бараке. В стенах. В трубах. В моей голове. И Михалыч был прав. Оно даёт вторую жизнь. Но не тебе. Ему. Через тебя.
Новость отредактировал Летяга - Сегодня, 16:58
Причина: Стилистика автора сохранена
Ключевые слова: барак ожидание возвращение авторская история